Дальнобойщик - Максим Анатольевич Макаренков

Оказалось, для «базовых» бумажные документы почти не использовались.

– Мы делаем все для экономии и рационального использования ресурсов нашей великой страны, – гордо сказала ему девица-менеджерица, когда он спросил ее, как же ему прочитать весь текст договора.

Ладно, проводил он взглядом удалявшуюся вывеску, обойдусь без обеда. Тут, правда, тоже была своя особенность. Было к договору одно интересное приложение. Водилы называли его «Питательное приложение». Список кафе и ресторанов быстрого питания, в которых можно было отметиться в специальных терминалах, и тогда время обеда в них не вычиталось, а оплачивалось, но по более низкому тарифу. Правда, для тех, кто отмечался, переставали действовать все скидки и предложения комплексных обедов.

Черт с ним.

Пока разгружались, чуть не приплясывал от нетерпения, чего не случалось с ним очень давно. Да с ранней юности, считай. Но тут он будто получил весточку из дома. Пусть заброшенного, с прогнившей крышей и от нелюбимых родичей-алкоголиков, но из привычной жизни в настоящем мире.

К счастью, стоянка нашлась совсем рядом с общественным центром, в котором он увидел отделение AIM. Даже с нормальными расценками и сниженным тарифом на первые 25 минут.

Он толкнул дверь и вошел.

Звякнул колокольчик над входом.

Хуц-Ги-Сати стоял, привыкая к полутьме, заполнявшей помещение.

Что-то стукнуло, заскрипело.

– О метако ясень! – поднял он правую руку, раскрывая ладонь.

– Входи, брат, мы рады тебе. – Голос был глубокий и теплый. Хуц-Ги-Сати постоял, привыкая к полутьме.

Наверное, это был зал для собраний. Честно говоря, скорее комната. Но довольно большая.

На кронштейнах на стене слева висели складные стулья, прямо напротив входа стоял большой письменный стол, рядом с ним кафедра для выступлений. За кафедрой – темный силуэт.

Хуц-Ги-Сати осторожно – глаза еще не до конца привыкли к полутьме – пошел к кафедре.

Человек обошел кафедру, двинулся ему навстречу.

Он надвигался на него, словно супертрак по встречной. От него исходило ощущение спокойной уверенной силы. Не хорошей или плохой, светлой или темной. Просто уверенной силы, которую этот человек будет использовать так, как ему надо.

– Я Керук. Мой народ – тамароа. Я рад приветствовать тебя на землях моего народа, брат. Я наблюдаю за порядком в нашем отделении и сижу на месте старшего в нашем Совете.

– Я Хуц-Ги-Сати, и мой народ…

– Отважные тлинкиты, которых не удалось растворить в себе хитрым русским, – улыбнулся Керук. – Что ж, расскажи, как ты попал сюда. Ведь люди твоего народа живут на Аляске под властью русских и редко странствуют в чужих землях.

Он приобнял Хуц-Ги-Сати за плечи, и тот почувствовал, насколько сильные у этого уже немолодого, судя по всему, человека руки. Керук показал рукой на дверь в дальней стене.

– Идем. Я видел, как ты оставил свой фургон на стоянке. Ты явно прибыл издалека и пожертвовал своим временем для еды, чтобы прийти к нам, – я знаю порядки в таких компаниях. Я ценю твой поступок, брат. Мы разделим пищу и будем говорить.

В маленькой комнатке за залом собраний Хуц-Ги-Сати ел кукурузный хлеб и настоящее мясо. Запивал густым горячим атолле и изо всех сил сдерживался, чтобы не заглатывать еду, давясь от жадности.

Оказывается, он уже забыл, что такое мясо. Пусть и разогретое в микроволновке.

Что такое вкус настоящего молока, и как это вкусно, когда оно смешано с кукурузной мукой и каплей ванили…

Керук умел слушать.

Он сидел неподвижно.

Лицо его было бесстрастно, сильные руки с широкими натруженными ладонями свободно лежали на коленях.

Он лишь чуть подался вперед, когда Хуц-Ги-Сати начал рассказывать, почему они с Машей решили стать американцами, но вся его поза показывала спокойную заинтересованность и внимание к собеседнику.

Лишь раз он уточнил:

– Значит, еще недавно вы были русскими, да?

У тлинкита дернулась щека. Керук это заметил, примиряюще поднял руку.

– Не обижайся на меня, брат. Здесь так говорят обо всех, кто живет на землях, захваченных русскими. Я понимаю, что так говорить неправильно, и твои слова – «тлинкит» и «моя земля – Аляска». Но даже самый внимательный охотник, бывает, отвлекается или действует по привычке.

– Я не обижаюсь, старейшина. – Хуц-Ги-Сати действительно не обижался. Впервые с того времени, как они с Машей пересекли границу, на душе у него было тепло.

Этот большой спокойный человек вроде и не говорил ничего особенного, но рядом с ним было тепло и надежно.

Хуц-Ги-Сати понял, что наконец нашел своих.

А Керук глянул на часы, висевшие на стене над плакатом AIM, и резко выпрямился.

– Ох, брат, прошел уже час! Наверняка в твоем контракте указано бесплатное время не больше сорока минут! И парковка! Я не могу позволить тебе платить лишнее!

И он достал из потертого бумажника настоящую бумажную купюру.

Хуц-Ги-Сати обомлел. Уже очень давно он не видел бумажных денег. Для «базовых граждан» от них было слишком много мороки. Да и как он может взять деньги от старейшины?

Но ответил он неторопливо, с достоинством:

– Эти деньги нужнее нашему общему делу. Пусть служат ему. Рассчитывайте на меня.

– Я сожалею, что пока нашей ячейки нет там, где вы осели, – с чувством пожал ему руку Керук, – и благодарен за твое благородство. Нам нужны такие храбрые и умные люди. Наша борьба не останавливается ни на минуту.

Он все так же спокойно и бесстрастно смотрел на молодого индейца, не отпуская руку. Другой чуть сжал его плечо, и в глазах Керука тлинкит увидел – или ему показалось? – легкую тень отеческого сочувствия.

– В зале лежат листовки с нашими телефонами и адресами. Возьми. Мы никогда не оставляем в беде своих людей. Не бойся звонить, если поймешь, что тебе нужна помощь. Любая. Даже если тебе просто стало тяжело на душе и надо поговорить. Кажется, неподалеку от тебя живет наш человек. Я уточню и скажу тебе в следующий раз.

Когда дверь за Хуц-Ги-Сати закрылась, Керук долго стоял, сунув руки в карманы, и о чем-то сосредоточенно думал. Его зацепил этот усталый и исхудавший молодой человек. Были в нем внутренняя сила, упрямая непокорность.

Ему было очень одиноко.

Правда, он явно не гений, но это даже хорошо.

Главное, ему нужны друзья.

Самыми тяжелыми для Маши на работе оказались вторая и третья недели. Первая – как во сне. Все новое, все в спешке, надо успеть из одной кафешки в другую. Ну, это она их так называла по привычке, местные-то говорили «макка» или