Теплица для попаданки. Ягодка для барина - Вивьен Ламур

— Значит, это не частный визит, — прошептала я. — Это уже… суд.

— Самый настоящий, — подтвердил Николай. Его взгляд стал жестким. — Они хотят играть по правилам? Прекрасно. Мы сыграем. Но по своим.

Он повернулся к Анисиму Ивановичу.

— Ты остаешься здесь, за главного. Степан отвечает за охрану. Никиту предупреди, пусть глаза в оба. За теплицей присмотрят Степан и Игнат, они уже вошли во вкус.

Потом к Пелагее.

— А ты, няня, поедешь с нами. Поможешь Лизоньке собраться, будете вместе. Ей нужна поддержка. И… — он сделал паузу, — нужно приодеть. В старом платье перед судьей и предводителем не появляются.

Пелагея кивнула, и в ее глазах я увидела не прежнюю подозрительность, а решимость старой гвардии, идущей в бой.

— Я понимаю, барин. У Мавры сестра в городе, портниха. Может, успеют что сшить на скорую руку.

— Нет времени на шитье, — покачал головой Николай. — Купим. Готовая парадная одежда. Я выделю деньги.

Меня от этих слов бросало то в жар, то в холод. Покупка платья в такой ситуации казалась чем-то сюрреалистичным. Но он был прав. Я должна была выглядеть не как жалкая беглянка, а как… как хозяйка. Слово, которое он бросил тогда за чаем, снова жгло сознание.

— На чем поедем? — спросила я, чтобы перевести дух.

— На санях, — ответил Николай. — Быстрые, легкие. Лошади свежие. Дорога неблизкая, но к вечеру будем на месте. Заночуем в городе, а на следующий день…

Он встал, подошел к окну.

— Они хотят публичности? Получат. Но публичность — это палка о двух концах. Нам нужно, чтобы все эти уважаемые люди увидели не испуганную девицу, а умную, здравомыслящую девушку. Которая не похожа на ту тихую, болезненную Анастасию. И чтобы услышали правду о той сделке. А для этого тебе, Лизонька, нужно держаться. Как на параде. Четко, спокойно, без истерик. Сможешь?

Я посмотрела на его напряженную спину, на строгий профиль в морозном свете окна. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок страха. Но поверх страха легла холодная, ясная решимость.

— Смогу, — сказала я, и голос не дрогнул. — Я не она. И я это докажу. Чем угодно.

Он обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то теплое, почти гордое.

— Вот и хорошо. Тогда собирайтесь. Выезжаем поутру.

Глава 27

Дорога и доспехи

(Лиза)

Дорога в город оказалась одновременно мучительной и прекрасной. Мучительной потому что каждая кочка на ухабистой зимней дороге отзывалась ледяным ударом в душу, напоминая о том, что ждет впереди. Прекрасной потому что вокруг лежал ослепительно-белый, искрящийся на солнце мир, а воздух был таким чистым и колючим, что им хотелось дышать, как лекарством.

Перед самым отъездом я устроила настоящий инструктаж Степану и Фомичу в теплице, тыкая пальцем в свои драгоценные грядки.

— Степан, вы за печью. Температуру держать ровно, не ниже пятнадцати, но и не выше двадцати. Вот по этому дубовому термометру смотрите. Игнату растолкуйте. А вы, Фомич, — я повернулась к старику, который сидел на своем чурбаке, водрузив уже зажившую руку на колено, — вы за всходами. Земля должна быть чуть влажной, но не мокрой. Проверяйте пальцем. И если клубничные усы начнут желтеть — это знак. Тут же берите тряпицу, смоченную в зольном растворе, что в ведре у печи стоит.

Фомич хмыкнул, но кивнул с таким видом, будто ему доверили государственную тайну. А Степан, обычно молчаливый, вдруг спросил:

— А ежели новый побег от маточника пустит, отсаживать?

Этот вопрос заставил меня чуть не расплакаться от нелепой гордости. Они вникли. Они прониклись. Значит, дело жить будет, даже если меня там, в городе…

Сначала мы ехали молча. Сани были дорожные, крепкие и узкие: нарочно выбранные для скорости. Я сидела, тесно прижавшись к Николаю под толстой волчьей полостью, которой нас с головой накрыли. От него исходило сухое тепло, а мои собственные щеки горели под двойной защитой: сначала шерстяного платка, а поверх него капюшона подбитого лисьим мехом плаща. Даже дышать в таком коконе было непросто, но морозный воздух, врывавшийся сквозь щели, щипал кожу, напоминая о том, какая стужа ждет снаружи.

Напротив нас устроилась Пелагея, похожая на добротный, основательный бугор в своем ватном тулупе и с овчиной на коленях. Она уже успела достать из узелка краюху хлеба и тщательно жевала, глядя на мелькающие за пологом саней голые ветви деревьев и изредка вздыхала, крестясь на встречные часовенки.

А на облучке, широко расставив ноги в валенках, сидел кучер: здоровенный, бородатый мужик по имени Архип, которого я раньше лишь мельком видела у конюшни. Он правил парой гнедых рысаков лихо и уверенно, изредка покрикивая на них:

— Ну-ка, родимые, разомнем бока!

Лошади, казалось, понимали его с полуслова, резко вынося сани на гладкую, укатанную дорогу.

И если бы не камень тревоги на сердце и не деловая сосредоточенность Николая, чье плечо было твердым и неподвижным под моей щекой, эта картина могла бы показаться почти что романтичной: барин и барышня, укутанные в одну шкуру, мчатся в зимний лес. Но сейчас в этой близости не было ни намека на идиллию. Николай молчал, его профиль в меховой опушке шапки был напряжен и суров. Казалось, он уже не здесь, а там: в зале суда, прокручивая в голове каждый возможный довод и контрудар.

Только когда первые избы посада остались позади и мы вынеслись на широкий, заснеженный большак, он слегка повернул голову. Его голос прозвучал тихо, но отчетливо, заглушая свист ветра:

— Страшно?

Я вздрогнула, не ожидавшая прямого вопроса. Взяла себя в руки.

— Да. Но больше… злюсь. И не хочу проигрывать.

Он одобрительно хмыкнул, и напряжение в его плече под моей щекой чуть отпустило.

— Главное — не дать страху парализовать. Злость и упрямство куда более надежные союзники. Запомни: они будут смотреть на тебя, оценивать, искать слабину. Не дай им ее найти. Ты не их жертва. Ты — моя находка. И находка для этого имения. И в этом вся разница.

Он помолчал, глядя на мелькающие верхушки сосен.

— В городском доме уже ждут. Я послал нарочного еще вчера вечером, как только бумагу прочел. Там живут мои люди — Федосья с мужем Ефимом. Она ключница, он — сторож и плотник. Следят за порядком, топят, когда нужно. Распорядился, чтобы к приезду все было готово.

Через несколько часов показались первые дома: низкие, деревянные, с заснеженными крышами. Потом улицы стали шире, появились каменные особняки с колоннами и замерзшими садами. Наконец, сани остановились перед двухэтажным домом из темного кирпича, с