Теплица для попаданки. Ягодка для барина - Вивьен Ламур

Кто я? Хозяйка? Находка? Чужая душа в чужом теле? Все эти определения вертелись в голове, но ни одно не хотело прилипнуть. Я сделала глоток чая: горячий, крепкий, травяной настой с медом. Он обжег горло, но эта легкая боль вернула к реальности.

— Спасибо, Пелагея.

Она кивнула, еще секунду постояла, будто хотела что-то добавить, но лишь вздохнула и вышла, притворив дверь.

Я подошла к окну. Город просыпался. Из труб вился дым, по улице ползли первые сани. Где-то там, за этими крышами, уже ехали те, кто сегодня будет решать мою судьбу. Отец. Жених. Судья. Целая комиссия из уважаемых людей, которые должны были определить, принадлежу ли я им.

Но я уже не принадлежала никому, кроме самой себя. И этого было достаточно, чтобы выпрямить спину.

Я спустилась вниз. Зал, отведенный для заседания, постепенно наполнялся.

Николай стоял у камина, беседуя с немолодым, сухопарым господином в строгом сюртуке: судьей, как я поняла. Рядом, важно развалясь в кресле, сидел полный мужчина с бакенбардами и самодовольным выражением лица: предводитель дворянства. В углу, отдельно от всех, топтался врач с саквояжем, бросая на меня быстрые, любопытные взгляды. И у самого входа, как два темных клинка, торчали Ростовцев и Кирьянов.

Отец. Увидев его вблизи, я почувствовала не вспышку памяти, а леденящую волну отторжения. Его лицо, багровое от сдержанной ярости, маленькие, запавшие глаза, полные не отцовской любви, а собственнической злобы. Рядом с ним Кирьянов, щегольски одетый, с холодной, насмешливой улыбкой на тонких губах. Его взгляд скользнул по мне, как по товару на ярмарке: оценивающий, циничный, голодный.

Их глаза встретились с моими. В глазах Ростовцева вспыхнула надежда — узнал! — но тут же погасла, сменившись растерянным бешенством. Потому что я смотрела на них не как дочь на отца и невеста на жениха. Я смотрела как на чужих. Что, в сущности, и было правдой.

— Прошу всех занять места, — раздался голос судьи, сухой и безличный. — Приступаем.

Церемония началась. Сначала слово дали Ростовцеву. Он говорил громко, с пафосом, изливая потоки фальшивого отцовского горя.

— … похищена, запутана, возможно, под воздействием зелья или гипноза! Мы требуем вернуть нашу кровинушку, нашу Анастасию, в лоно семьи!

Кирьянов добавил несколько фраз о «поруганной чести», о «долге». Его речь была отточенной, ядовитой, рассчитанной на то, чтобы выставить Николая похитителем и развратником.

Потом настал черед Николая. Он встал, и его присутствие сразу заполнило комнату: не криком, а спокойной, железной уверенностью.

— Выслушав истцов, — начал он, и его голос, чуть хрипловатый после болезни, резал тишину, как сталь, — я вынужден напомнить факты. Эта девушка найдена мной в лесу, полузамерзшей, без памяти. Только имя. Она назвалась Лизой. С тех пор она стала не обузой, а ценнейшим человеком в моем хозяйстве. Она обладает знаниями, которых нет ни у одного агронома в уезде. Она спасла от гибели мое стадо. Она… — он сделал крошечную паузу, глядя прямо на Ростовцева, — она не похожа на ту тихую, болезненную барышню, которую вы, Алексей Семеныч, проиграли в карты, чтобы списать долги.

В зале ахнули. Предводитель дворянства выпрямился в кресле. Судья поднял бровь. Ростовцев побагровел.

— Клевета! — закричал он. — Грязная клевета!

— Факты, — холодно парировал Николай. — Свидетели той игры есть. Их можно вызвать.

Наступила тяжелая пауза. Судья прокашлялся.

— Обвинения серьезные. Но нам нужно установить личность.

У истцов оказался свидетель. Мадемуазель Клер, гувернантка барышни Ростовцевой.

В зал вошла пожилая женщина в строгом темном платье, с острым, умным лицом. Она подошла ко мне медленно, изучающе. Ее глаза, серые и внимательные, впились в мои.

— Барышня, — тихо сказала она по-русски, но с сильным французским акцентом. — Простите за беспокойство.

Потом, чуть громче, обращаясь к залу, но глядя на меня:

— Я воспитывала Анастасию Алексеевну с пяти лет. Я знаю каждую ее привычку, каждую черточку.

Она сделала паузу, и в ее голосе прозвучала неподдельная, горьковатая ностальгия.

— Мадемуазель, — снова обратилась она ко мне, но теперь по-французски, быстрым, певучим шепотом, который был явно рассчитан только на мои уши. — Souviens-toi du petit banc sous le vieux chêne, où tu lisais tes premiers romans…

Она смотрела мне в глаза, ища хоть искру узнавания, хоть тень воспоминания. В зале замерли.

Я медленно покачала головой. Не потому что старалась, а потому что эти слова ничего во мне не задели. Ничего. Они были просто красивым набором чужих звуков.

— Я не понимаю, — сказала я четко, по-русски. — Я не говорю по-французски.

По гувернантке будто ветром пахнуло. Она отступила на шаг, ее лицо стало пепельно-серым. Она обернулась к Ростовцеву, и в ее взгляде было не торжество, а ужас и растерянность.

— Мсье… — ее голос дрогнул. — Это… это не она. У Анастасии было иное выражение. Она бы… она бы отозвалась. Наше тайное место… она бы вспомнила.

— Врешь! — рявкнул Ростовцев, но в его крике уже слышалась паника. — Она притворяется! Запугана!

— Нет, — гувернантка покачала головой, и теперь она смотрела на меня с каким-то болезненным интересом. — Это не притворство. Это… другая душа. Я не могу объяснить. Но это не Анастасия.

Судья переспросил, делая заметку:

— Вы утверждаете, что это не ваша воспитанница?

— Утверждаю, — тихо, но неоспоримо сказала гувернантка. — Лицо… черты… удивительно похожи. Но человек внутри другой. Совершенно.

В зале поднялся гул. Предводитель дворянства что-то бормотал, качая головой. Кирьянов яростно шептался с Ростовцевым.

Тут встал судья.

— Мадемуазель, — обратился он ко мне. — Вы заявляете, что не знаете французского. Но это еще не доказательство. Любой может так сказать.

Я кивнула, чувствуя, как адреналин начинает гудеть в висках. Пришло время.

— Вы правы, ваша честь, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно. — Любой может сказать, что не знает языка. Но я сказала, что не знаю французского. Я не говорила, что не знаю других языков.

Он насторожился.

— Например? — спросил предводитель дворянства, явно заинтригованный.

— Например, английского. Или немецкого, — ответила я. — Ваша Анастасия владела этими языками?

Ростовцев и гувернантка переглянулись. По их лицам было видно, что нет.

— Нет, — вынужден был признать Ростовцев сквозь зубы. — Французского было достаточно.

— Тогда, может быть, — мягко сказала я, — позволите продемонстрировать?

И, не дожидаясь разрешения, я перешла на английский. Чистый, школьный, но абсолютно свободный. Я говорила о погоде, о Лондоне, простые и заученные когда-то в другой жизни фразы. Потом, почти не переводя дыхания, перешла на немецкий: такой же ровный, без акцента, с правильной грамматикой. Я рассказала короткую, бессмысленную историю о кошке на окне и снеге за стеклом, первое, что пришло в голову.

В зале воцарилась полная тишина. Даже Николай смотрел на