Теплица для попаданки. Ягодка для барина - Вивьен Ламур

Потому что моя крепость была не из камня. Она была из стекла, земли и упрямой, живой надежды. И этой крепости не страшны были никакие суды.

Глава 30

Слово и земля

Сердце колотилось где-то в горле, отбивая ритм, под который подстраивалось все внутри, когда мы ехали обратно. Ладно, в городе я выкрутилась. Сыграла на гитаре, брякнула на иностранных языках. Показала им себя: Лизу Серебрянскую из 21 века, со всей ее странной, чужой для них начинкой. Кажется, даже гувернантка эта, мадемуазель Клер, поверила, что я не ее воспитанница.

Но это была только половина дела. Окончательный приговор должен был вынести не судья в парике, а земля. Моя земля. И вот тут-то меня и скрутило.

А вдруг пока меня не было, что-то случилось? Вдруг Степан, оставшись за старшего, перестарался с печкой, и все мои нежные всходы сгорели от перегрева? Или Фомич, такой старательный, но все же старый, забыл полить, и все засохло? А может, Никита, испугавшись всей этой истории, нарочно что-то навредил? Или просто… просто не повезло. Один сильный мороз, одна щель и все. Никаких зеленых ростков. Никакой живой надежды под стеклом. Только черная, холодная земля.

Тогда все мои песни и языки — просто фокус. Диковинка. А настоящего доказательства, что я здесь не гостья, а хозяйка, что я могу создавать жизнь там, где ее быть не должно, не останется. Рухнет последний козырь.

Я кусала губу до боли, глядя в белую пелену за пологом саней. Рядом сидел Николай, прямой и неподвижный, как скала. Он, кажется, почувствовал мое напряжение. Не глядя, не меняя позы, он нащупал под толстой волчьей полостью мою руку. Сильная, теплая ладонь накрыла мои холодные пальцы и сжала. Крепко. И не отпускала.

Ни слова. Ни взгляда. Только это молчаливое, железное рукопожатие. Он верил. Не в Анастасию, не в находку. В меня. В Лизу. И этого, как выяснилось, было достаточно, чтобы сердце перестало колотиться в панической аритмии и забилось ровно, с новой, холодной решимостью. Я смогу. Я должна. Для него. Для себя.

Когда сани завернули на укатанную дорогу к усадьбе, со двора навстречу нам высыпала, кажется, вся челядь. Такое скопление народу я видела, наверное, только в день спасения ягнят. Мужики в растопыренных тулупах, бабы, прикрываясь от ветра платками, ребятня — все смотрели на вереницу карет и саней с округлившимися глазами. Видимо, в жизни усадьбы не бывало такого нашествия важных господ.

Едва сани остановились, Николай ловко спрыгнул на снег и тут же, не давая себе и гостям опомниться от дороги, засыпал Анисима Ивановича и Пелагею короткими, отрывистыми распоряжениями.

— Анисим, гостей разместить в главном доме. Пелагея, самовары, закуска. Быстро, без церемоний. Никита, лошадей отвести в конюшню, обогреть, задать овса.

Пока они, засуетившись, бросились исполнять, он обернулся ко мне, кивнул в сторону теплицы и громко, так, чтобы слышали все, включая вылезающих из карет гостей, сказал:

— А теперь, господа, прошу сюда. К главному свидетельству. Пока не стемнело.

И повел нашу пеструю процессию прямо через двор, к стеклянной постройке. Я шла рядом, стараясь не отставать, чувствуя, как под валенками хрустит снег, а в ушах снова начинает нарастать тот самый гулкий стук.

Вот он, силуэт теплицы. Из трубы валил густой, ровный дымок. Значит, топили. Значит, внутри тепло. Дверь распахнулась, и на пороге, заслонив собой проход, показался Фомич. Увидев такую ораву, он вытаращил глаза, но не отступил, а даже выпятил грудь, готовый защищать свои — то есть мои — владения от непрошеных ног.

— Осторожно, господа хорошие, тут не попирать! — заворчал он, но, встретившись взглядом с Николаем, смолк и посторонился.

Мы вошли. И меня окатила волна знакомого, густого, влажного тепла. Воздух пах землей, прелым навозом и… жизнью. Просто жизнью. Я замерла на пороге, делая первый, самый важный вдох.

И увидела.

Все было на месте. Более того, все было… лучше.

Печь ровно гудела. Степан, увидев нас, поспешно подбросил полено в печь и вытер руки о брюки. На дубовом термометре стрелка показывала ровно восемнадцать градусов. Идеально.

А на грядках…

Я не побежала к ним. Я подошла медленно, почти на цыпочках, как к спящему ребенку. Первая, экспериментальная полоска у южной стены. Темная, рыхлая земля. И на ней не бледные, прозрачные петельки, как я оставила, а уже настоящие, уверенные ростки. Укроп вытянулся сантиметров на пять, его перистые листочки были насыщенного зеленого цвета. Лук на перо стоял ровными рядами, как солдатики, тонкие зеленые стрелки упруго тянулись к стеклу.

Я обернулась к гостям. Они столпились у входа, не решаясь войти дальше, ослепленные контрастом и этим странным, плодородным запахом. Ростовцев смотрел на все это с брезгливым недоумением. Кирьянов — со скучающей гримасой. Но предводитель дворянства, Сергей Петрович, снял очки, протер их и снова надел, внимательно вглядываясь. Врач уже принюхивался, и в его глазах читался живой, профессиональный интерес.

— Это… это и есть ваше «доказательство», барышня? — первым нарушил тишину судья, Иван Кузьмич. Он не выглядел впечатленным, скорее озадаченным.

— Одно из них, ваша честь, — сказала я, и голос мой, к удивлению, звучал ровно и спокойно. Я почувствовала под ногами твердую почву. В прямом и переносном смысле. — Это простая зелень. Укроп, лук, петрушка. Они растут здесь, потому что созданы условия: тепло, свет, правильная почва.

Я сделала шаг к грядке, сорвала травинку укропа, растерла ее между пальцами и поднесла к носу, а потом протянула к судье.

— Понюхайте. Это запах не оранжереи для забавы. Это запах еды. Жизни, которая не ждет весны.

Судя по его слегка поморщившемуся лицу, он не оценил аромат, но жест был понятен. Я обошла первую грядку и подошла ко второй, где у меня были посажены маточники клубники.

И тут у меня внутри что-то екнуло от радости.

Усы не просто прижились. Они пошли в рост. Из пазух темно-зеленых, кожистых листьев уже выбивались новые побеги. А на нескольких кустиках, в самой гуще листвы, я увидела то, на что даже не смела надеяться. Маленькие, с горошину, твердые зеленые шарики. Завязи. Будущие ягоды. До Нового года оставалась неделя. Они, конечно, не успеют стать красными и сладкими. Но они уже были. Они существовали. Невозможное, выстраданное, настоящее чудо.

— А это, — сказала я, и голос мой дрогнул уже не от страха, а от чего-то совсем другого, — это клубника.

Я осторожно, чтобы не повредить, раздвинула листья на одном кустике,