Теплица для попаданки. Ягодка для барина - Вивьен Ламур

Гувернантка стояла, широко раскрыв глаза. Она медленно покачала головой.

— Нет… Ничего подобного… Настя… она с трудом осваивала французскую грамматику. Эти языки… она их никогда не слышала.

— Но это же можно выучить! — взвизгнул Кирьянов. — Тайно! Она могла брать уроки!

Тут встал еще один свидетель: пожилой, нервный мужчина, представленный как учитель музыки Анастасии Ростовцевой.

— Я преподавал барышне игру на рояле семь лет, — сказал он, волнуясь. — Она была… не очень способной. Пение… о, с вокалом были большие проблемы. Голос слабый, фальшивый.

Он посмотрел на меня.

— А вы… вы умеете петь? Играть?

— Не на рояле, — честно сказала я. — Но если есть гитара…

По знаку Николая сторож Ефим принес старую, потертую гитару. Я взяла ее в руки. Пальцы сами нашли аккорды: мышечная память из далекого студенческого прошлого, походов у костра, долгих вечеров в общежитии под гитару. И заиграла вступление к «Yesterday».

Я запела. Тихо, почти для себя, глядя не на судей, а куда-то внутрь, в ту щель между временами, откуда пришла эта музыка.

Yesterday, all my troubles seemed so far away…

Голос мой звучал негромко, без претензии, чуть дрожал от волнения, но мелодия лилась чисто. Это были не дворцовые рулады, не романс. Это была простая, печальная история потери и ностальгии по тому, чего уже не вернуть. Слова о вчерашнем дне, который внезапно стал недоступен, о тени, нависшей над всем, были сейчас обо мне. О Лизе. Об Анастасии. О любой потерянной душе.

— Why she had to go, I don't know, she wouldn't say…

Когда последний аккорд замер в гробовой тишине зала, первым пришел в себя учитель музыки. Он вскочил, его лицо выражало не возмущение, а полнейшее, потрясенное недоумение.

— Но… это же совершенно… — он запнулся, ища слова, и широким жестом указал на гитару. — Рояль! Анастасия Алексеевна училась на рояле! Классическая школа, правильная постановка рук, этюды Бургмюллера, сонатины Клементи, вот ее уровень! А это… — Он снова умолк, будто столкнулся с чем-то непостижимым. — Этот инструмент… гитара… это же для садов, для цыган! И манера… не по нотам, а по слуху, как у странствующего музыканта!

Он обвел взглядом зал, обращаясь уже ко всем:

— Ученицу я знаю. Знаю ее возможности, ее страх перед сценой, ее робкие, заученные до автоматизма пассажи на рояле. То, что мы сейчас услышали… Это не просто другой навык. Это другое мироощущение. Другая, смелая музыкальная натура. Анастасия Алексеевна не могла этого. Даже если бы захотела. Это противоречит всему, что я в ней знал.

В зале повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Ростовцева. Именно тогда, пользуясь паузой, поднялся врач.

— Если позволите, господа, — сказал он своим сухим, четким голосом, — я, как человек науки, вынужден констатировать. Мы имеем дело с уникальным и, на мой взгляд, ясным случаем. Физическое сходство — факт. Но совокупность психических и приобретенных признаков — знаний, навыков, манер, самой личности — свидетельствует о принципиально ином субъекте.

Он обвел взглядом судью и предводителя.

— Для изучения души, увы, нет приборов. Но логика, как и наука, опирается на факты. А факты, представленные здесь свидетелями обвинения, говорят одно: перед нами не та особа, которую они ищут.

Даже предводитель дворянства, скептически настроенный, развел руками.

— Ну, Ростовцев, братец… Тут либо твоя дочь за эти недели превратилась в виртуоза да в знатока множества языков, либо… — он бросил на меня долгий, оценивающий взгляд, — либо это действительно кто-то другой.

Ростовцев сидел, сгорбившись, лицо его было землистым. Он проигрывал. И чувствовал это. Кирьянов вскочил, его надменность наконец сменилась яростью.

— Это колдовство какое-то! Или мошенничество! — закричал он, указывая на меня пальцем. — Ее надо изолировать, исследовать!

— Довольно! — властно прозвучал голос Николая. Он встал, и его фигура вдруг показалась заполнившей всю комнату. — Вы устроили это представление. Вы привезли свидетелей. И ваши же свидетели говорят: это не ваша Анастасия. Что вам еще нужно? Подписи кровью?

Судья постучал по столу.

— Порядок! Господа, порядок! Ситуация… неординарная. Свидетельства противоречивы. Внешнее сходство есть, но манеры, знания, навыки… — он развел руками. — Это требует изучения.

Тут Николай сделал шаг вперед. Его голос, уже не громкий, приобрел какую-то особую, неоспоримую весомость.

— Ваша честь. Уважаемое собрание. Слова — это одно. Дело — другое. Мы тут сидим, спорим о языках и песнях, пока на улице зима. А между тем, самое главное доказательство лежит не здесь. Оно в моей усадьбе.

Все взгляды устремились на него.

— Если кто-то сомневается в том, кем является Лиза, я предлагаю вам всем отложить протоколы и стать моими гостями. Проехать ко мне. И увидеть своими глазами то, что не требует переводчиков и экспертов. Увидеть ее дело. Ее теплицу. Ее грядки, которые зеленеют сейчас, в лютый мороз. А потом судите.

Предложение повисло в воздухе, смелое до дерзости. Судья опешил. Предводитель дворянства сначала нахмурился, потом в его глазах мелькнул живой, неподдельный интерес.

— А что… а что, дельно! — вдруг сказал он, хлопнув себя по колену. — Раз уж собрались, давайте доведем до конца. Я, пожалуй, поеду. Любопытно стало. Зимой зелень, говорите?

— Отличная мысль, — тут же поддержал врач, закрывая саквояж. — Я давно интересуюсь влиянием среды на восстановление утраченных функций. Такой случай — уникальная возможность для наблюдения. Я присоединюсь.

Судья, видя, что собрание склоняется к поездке, развел руками.

— Что ж… В рамках ознакомления с обстоятельствами жизни… и условиями, в которых находится… э-э-э… ответчица… можно. Но чтобы все официально. Протокол поездки.

Ростовцев и Кирьянов были в ловушке. Отказаться — значит признать поражение, показать, что они боятся правды. Согласиться — ехать на верный провал. Кирьянов, скрипя зубами, кивнул. Ростовцев лишь бессильно махнул рукой.

Через час кареты и сани выезжали из города, направляясь в усадьбу Каменева. Я ехала с Николаем и Пелагеей в наших санях. Он молчал, глядя на белую дорогу, но его рука, лежащая на сиденье рядом с моей, была сжата в кулак: не от гнева, а от сосредоточенного напряжения.

— Спасибо, — тихо сказала я ему.

Он повернул голову, и в его глазах, усталых и жестких, мелькнула тень чего-то теплого.

— Еще не вечер, Лизонька. Главный бой впереди. Там, — он кивнул вперед, туда, где за снежными полями темнел лес, а за лесом была наша усадьба, — там твое настоящее поле битвы. И твоя самая сильная крепость.

Я кивнула, сжимая в руках складки темно-синего платья. Я не знала, что ждет нас впереди. Но знала одно: я не позволю никому отнять у меня то, что