Теплица для попаданки. Ягодка для барина - Вивьен Ламур

— К Новому году, если все пойдет хорошо, они могут даже немного порозоветь. Первая зимняя ягода.

В теплице воцарилась тишина, которую нарушало только потрескивание поленьев в печи. Потом Сергей Петрович, предводитель, тяжело переступил с ноги на ногу, подошел поближе и, к ужасу Фомича, ткнул своей резной тростью в землю у края грядки.

— И это… все вашими руками, барышня?

— Моими руками и руками этих людей, — кивнула я в сторону Степана и Фомича. — Мы делали теплые грядки. Слоями: дренаж, горячий навоз, почвосмесь. Навоз, прея, дает тепло корням. Как маленькая печка под землей.

Он слушал, и его бакенбарды, казалось, шевелились от удивления. Потом он резко обернулся к Ростовцеву, который стоял понурый, избегая смотреть на грядки.

— Ростовцев… — пробасил предводитель. — Твоя Настенька, говаривали, бывало, в саду от гусеницы в обморок падала. А эта… землю в руках мнет. Да еще с таким знанием дела. Нет, брат, — он покачал головой с неподдельным, почти комичным сожалением. — Не твоя. Даже близко.

Врач, тем временем, оторвался от созерцания зелени и подошел к углу, где на толстой подстилке из соломы все еще располагались ягнята с маткой. Они уже окрепли, резвились, бодались, и теплица, помимо всего прочего, наполнялась их тихим, деловым блеянием.

— А это что за экспонат? — спросил он, приседая.

— Это те самые ягнята, которых мы спасли в ту морозную ночь, — объяснил за меня Николай. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к косяку двери, и наблюдал. На его лице я впервые за весь этот безумный день увидела не напряженную собранность, а что-то вроде… удовлетворения. — Их перенесли сюда, в тепло. Оживили. По совету Лизы. Если бы не она…

— Вы говорите, вы их отогревали? — врач смотрел на меня уже не как на подсудимую, а как на интереснейший клинический случай. — Каким методом?

Я пожала плечами.

— Растирали сухими тряпками, согревали дыханием. Главное — поднять внутреннюю температуру. И дать теплое, защищенное место.

— Гениально просто, — пробормотал он, качая головой. — И эффективно. Практическая смекалка и знание основ… основ физиологии, я бы сказал. Удивительно.

И вот тут Кирьянов, молчавший и постепенно багровевший от бессильной злости, не выдержал. Он резко шагнул вперед, его шинель разлетелась полами.

— Прекратите этот балаган! — его голос, обычно такой уверенный, сорвался на визгливую ноту. — Ростовцев! Ты меня в дураках выставил! Это какая-то… крестьянка, похожая на твою дочь! Умеет садить и овец выхаживать! Моей невестой она никогда не была и быть не может!

Он бросил на меня последний, полный лютого презрения взгляд, развернулся и, толкнув плечом зазевавшегося стряпчего, вышел из теплицы, громко хлопнув дверью. Через мгновение со двора донесся его резкий, яростный окрик кучеру и стук отъезжающих саней.

Ростовцев стоял, как оплеванный. Он смотрел не на меня, не на грядки, а куда-то в пол. Лицо его из багрового стало землисто-серым. Он видел, как предводитель дворянства, судья и врач оживленно обсуждают между собой конструкцию грядки, кивают мне с уважением. Он видел, как его последняя надежда — репутация, связи, право отца — рассыпалась в прах перед этой простой, зримой правдой земли и роста. Его дочь, та самая Анастасия, скорее всего, и правда лежала на дне реки. А эта девушка… эта Лиза вызывала у этих людей не жалость, а неподдельное уважение.

Он ничего не сказал. Просто беззвучно пошевелил губами, развернулся и поплелся к выходу, постаревший и сгорбленный за несколько минут.

Судья, проводив его взглядом, обернулся ко мне. В его глазах уже не было судейской строгости, только усталое недоумение и капля любопытства.

— Ситуация, конечно, беспрецедентная, — пробормотал он. — Формально… э-э-э… требующая изучения. Но фактически, — он взглянул на Сергея Петровича, тот одобрительно кивнул. — Фактически, претензии господ Ростовцева и Кирьянова считаю несостоятельными. На основании… на основании свидетельских показаний и представленных… э-э-э… материальных доказательств.

Он сделал паузу, глядя на меня. Я стояла, не шелохнувшись, чувствуя, как внутри все медленно, с тихим звоном, отпускает.

— Барышня, — сказал он наконец, — вы свободны. Остаетесь здесь. Под покровительством господина Каменева. Как… как вы и хотели.

Он уже сделал шаг к выходу, но предводитель дворянства, Сергей Петрович, тяжело вздохнул и поднял руку.

— Минуточку, Иван Кузьмич. Один вопрос, который все же не дает покоя, — он повернулся ко мне, и в его взгляде теперь читалась не только любопытство, но и легкая, официальная настороженность. — Если вы не Анастасия Ростовцева… то кто же, позвольте спросить? Откуда вы появились в нашем уезде? В овраге, как я понимаю. Розыск по пропавшим особам кроме этой истории не велся. Не находите ли вы, барышня, что ваше происхождение все же требует… какого-то пояснения?

В теплице снова наступила тишина. Даже ягнята притихли. Все взгляды уперлись в меня: острый взгляд судьи, изучающий врача, тяжелый, допрашивающий взгляд предводителя. И спокойный, выжидающий взгляд Николая с другой стороны теплицы. Он молчал, давая мне ответить самой.

Я сделала глубокий вдох. Страх отступил, оставив после себя только чистую, почти кристальную усталость и желание покончить с этим раз и навсегда.

— Я не знаю, — сказала я просто и честно, глядя Сергею Петровичу прямо в глаза. — У меня нет ответа на этот вопрос. Я помню только свое имя. Лиза. И помню, как проснулась в снегу. Все, что было до этого, пустота. Белое поле. Может быть, я была кем-то другим. Может, моя семья где-то далеко и тоже ищет меня. А может… может, меня там и не было вовсе. То, кем я была, не важно. Потому что то, кем я стала здесь, это видно.

Я обвела рукой теплицу: грядки, ягнят, печь, термометр.

— Я не прошу вас верить на слово. Я показываю вам то, что могу сделать. Здесь и сейчас. Если кто-то придет и докажет, что я его дочь, сестра, невеста… и если я сама это вспомню, — голос мой дрогнул, но я выровняла его, — тогда будет другой разговор. А пока… пока я просто Лиза. И мое место там, где я могу приносить пользу. Где меня не проиграли в карты. Где мои знания что-то стоят.

Сергей Петрович долго смотрел на меня, его бакенбарды казались еще более седыми в сером свете из-за стекол. Потом он перевел взгляд на Николая.

— Каменев. Ты берешь на себя ответственность? И за нее, и за… возможные будущие вопросы?

Николай оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперед. Его движение было твердым и окончательным.

— Без сомнений, Сергей Петрович. Я нашел ее. Я дал ей кров. И я вижу, какую пользу она приносит моему хозяйству и, смею думать, уезду в перспективе. Она