Теплица для попаданки. Ягодка для барина - Вивьен Ламур

было и тени вчерашнего страха или растерянности. Там горел тот же самый огонь, что и когда она скребла краску со стекол или отдавала приказы Фомичу. Сосредоточенный, упрямый, холодный.

Она была красива. И в этот момент я понял, что скорее позволю сжечь имение дотла, чем отдам ее этим стервятникам.

Лиза подошла, остановилась передо мной. От нее пахло чем-то чуть горьковатым, травяным: видимо, Пелагея дала успокоительного сбора.

— Готова? — спросил я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотел.

Она кивнула, всего один раз, резко. Взгляд ее был прямой, ясный.

— Готова. Я не она. И сейчас все это увидят.

Гости начали съезжаться к полудню.

Первым явился предводитель дворянства, Сергей Петрович, в роскошной собольей шубе и с важным видом человека, который пришел вершить судьбы. За ним судья Иван Кузьмич, сухой, с портфелем, набитым бумагами. Потом участковый врач, Сидор Игнатьевич, пожилой, с умными, уставшими глазами.

Я встречал их в прихожей, играя роль гостеприимного, но озабоченного хозяина. Следил за их взглядами, за первыми оценками. Сергей Петрович был любопытен, врач — скептичен, судья — озабочен процедурой. Никто из них не был моим закадычным другом, но все уважали или побаивались моей твердости. Это и был мой фундамент.

И вот, когда все уже расселись в зале и выпили по первой чашке чая, с улицы донесся лихой, нарочито громкий стук колес и ржание лошадей. Мои гости замерли.

Ростовцев и Кирьянов вошли, как на сцену. Первый — напыщенный, красный, с глазами, бегающими по углам. Второй — в щегольской офицерской шинели, с холодной, презрительной усмешкой на тонких губах. Его взгляд скользнул по мне, как по пустому месту, и сразу устремился к Лизе, сидевшей рядом со мной.

Я почувствовал, как мышцы на спине напряглись сами собой. Игра началась.

Зал притих. Судья откашлялся и начал зачитывать формальности: кто, по какому прошению, для какой цели собрались. Слова были сухие, казенные, но от них веяло ледяным сквозняком.

Потом дали слово Ростовцеву. Он встал, раздулся, как индюк, и начал. Слезливые причитания о «бедной, больной дочурке», о «злодее, спрятавшем ее», о «позоре для семьи». Лгал он плохо, фальшиво, но с размахом.

Я смотрел на Лизу. Она сидела неподвижно, как изваяние, лишь пальцы чуть-чуть сжали складки темной ткани на коленях. Ни тени волнения на лице.

Затем поднялся Кирьянов. Он играл роль благородно оскорбленного жениха. Говорил о чести, о данном слове, о том, как «эта особа» своим побегом опозорила его имя. Его речь была отточенной, ядовитой. Но я видел, как Сергей Петрович, слушая его, все сильнее хмурился. Эта столичная манера, это высокомерие — они здесь, в провинции, не прощались.

Когда Кирьянов закончил и сел с видом победителя, наступила моя очередь.

Я встал. Не спеша. Говорил негромко, но так, чтобы каждое слово падало, как камень в тихую воду.

— Господа, — начал я. — Вы слышали историю о несчастном отце и неблагодарной дочери. А теперь позвольте поведать вам другую историю. О находке. О девушке без памяти, которую моя собака откопала в снежном овраге. О том, как ее зовут Лиза, и как за несколько недель она не вспомнила ни отца, ни жениха. А вспомнила только, как растить зелень зимой и как спасать ягнят.

Я сделал паузу, давая словам осесть. Видел, как врач кивает про себя, а судья делает пометку.

— Но я понимаю беспокойство господина Ростовцева, — продолжал я, и мой голос стал еще тише, еще жестче. — Он действительно потерял дочь. Правда, потерял ее не в лесу. Он потерял ее полгода назад. За карточным столом. Проиграл. Вместе с долгами. Руку своей дочери, Анастасии, он отдал в уплату карточного долга господину Кирьянову. И то, что мы видим сегодня, — это не поиск пропавшего ребенка. Это попытка взыскания проигранного имущества. Силой. С помощью клеветы и ночных наездов с факелами.

В зале повисла гробовая тишина. Потом ее разорвал хриплый вопль Ростовцева:

— Ложь! Гнусная клевета! Ты…

Но его перебил судья, резко стукнув по столу:

— Тише, Алексей Семеныч! Без криков!

Кирьянов сидел, побледнев, его надменная усмешка исчезла, сменившись ледяной злобой. Он смотрел на меня, и в его взгляде я читал одно: «Ты дорого за это заплатишь».

А Сергей Петрович смотрел на Ростовцева с таким нескрываемым презрением, что тому стало не по себе. Он заерзал на стуле, багровея.

— Это… это провокация! — выдохнул он наконец. — У меня есть свидетель! Человек, который знает мою дочь лучше меня самого! Она скажет правду! Гувернантка моей дочери.

И прежде чем кто-либо успел что-то сказать, он обернулся к двери и крикнул:

— Мадемуазель Клер! Войдите, прошу вас!

Дверь открылась. И в зал вошла женщина.

Не молодая. Одетая строго, но со вкусом, в темно-сером платье. Лицо у нее было не злое: усталое, печальное, с глубокими морщинами вокруг рта и умными, уставшими глазами. Она вошла не как палач, а как человек, которого привели на неприятную, унизительную процедуру. Она бросила быстрый, почти извиняющийся взгляд на Ростовцева, а потом ее глаза нашли Лизу.

И замерли.

Все в зале затаили дыхание. Даже скептически настроенный врач выпрямился, заинтересованно наблюдая. Это был серьезный свидетель.

Я перевел взгляд на Лизу.

Она не дрогнула. Замерла, но не от страха. В ее глазах была абсолютная, холодная сосредоточенность. Лиза медленно подняла голову и встретилась взглядом с вошедшей женщиной. И я увидел в глазах Лизы не узнавание, а вопрос. Спокойный, деловой, без единой искры памяти.

Мадемуазель Клер медленно, словно против воли, подошла ближе. Она остановилась в двух шагах и начала разглядывать Лизу. Не как родную, а как педагог, оценивающий сложную ученицу. Ее взгляд скользил по лицу, по осанке, по рукам, сложенным на коленях. И на ее собственном лице уверенность таяла с каждой секундой, сменяясь нарастающим, острым недоумением.

Ростовцев, не выдержав паузы, подскочил:

— Ну⁈ Мадемуазель! Скажите же им! Скажите всем! Это моя дочь? Это Анастасия?

Глава 29

Опознание

(Лиза)

Утро судебного дня началось не с рассвета, а с тихого стука в дверь.

Пелагея вошла с подносом, на котором дымился чайник и лежал ломоть еще теплого хлеба. Ее лицо, обычно такое суровое, сейчас казалось вырезанным из старого, потрескавшегося дерева: все морщины стали глубже, но в глазах горел не страх, а сосредоточенная решимость.

— Поешь, Лизонька. Не на пустой желудок, — она поставила поднос, окинула меня быстрым взглядом с ног до головы, поправила складку на моем новом темно-синем платье. — Сидит хорошо. Теперь слушай. Барин со стряпчим последние детали обсуждают. Ты не