Абиссинец 1889. Том 4 - Сергей Насоновский

со следами и пломбой. Бирюкова возьмите с собой: в тайге пригодится, да и пускай привыкает помалу. О причине выхода никому не говорить. Обо всех находках доложить лично мне.

Собрались быстро. Я взял берданку, револьвер, бинокль и ранец. Семен тоже вооружился.

Киле повел нас по незнакомой мне дороге. Возле двух старых кедров свернул в сторону.

Осенняя тайга сильно отличалась от летней. В низинах еще держался иней, мох напитался сыростью, ложбины заполнял белесый туман. Желтые березы и багряные клены яркими пятнами выделялись среди темной хвои. Сухая листва шуршала от наших шагов. Птицы притихли, только лишь сойки изредка перекликались.

Киле шел почти неслышно. Семен двигался следом и не уступал ему: подошву ставил мягко, ветви отводил так, чтобы не хлестали идущего сзади.

— А ты чего так сопишь, Абиссинец? — шепнул он, не оборачиваясь. — По-тихому надо.

— Я не соплю.

— Значит, за тобой кто-то невидимый сопит. Дай ему по сопатке, пущай не мешает.

Проводник внезапно остановился и присел возле мшистой кочки. В земле темнела небольшая ямка. Корень выкопали аккуратно, но место засыпали не до конца. Рядом на влажной почве отпечаталась мягкая, похоже китайская, обувь.

Киле указал вперед.

Следы тянулись вдоль склона. Старые уже подсохли, свежие темнели, глубоко промяв мох. Среди округлых отпечатков мягких подошв выделялся сапог с подбитым гвоздями каблуком. Видать, его гольды и приняли за русский. Чуть в стороне нашелся более узкий след охотничьей обуви.

— Три человека, — тихо сказал Семен. — Китайская обувь, русский сапог и охотник. А еще вьючная лошадь.

Только теперь я заметил отпечатки небольших копыт. Скорее всего, лошадка была маньчжурская. Местами по мху тянулась длинная полоса, будто что-то волокли по земле.

Дальше попались затесы на деревьях. Старые почти заплыли смолой, свежие белели на коре. Кто-то обозначал маршрут.

— Тут не один раз ходили, — сказал Рыжий.

Мы двинулись по следу и вскоре вышли к стоянке под елями. Костер после себя разобрали, угли залили водой и присыпали землей, но запах гари еще держался. Виднелись места, где люди устраивались на ночлег и складывали поклажу.

— Корень вязали, — сказал Киле и поднес к носу найденный кусок бечевки.

След волочения уходил к старому кедру. Толстые корни выпирали из земли, образуя глубокую нишу, на первый взгляд обычную яму, забитую листвой. Киле отгреб сухие ветки. Под ними обнаружился берестяной щит.

Мы с Семеном переглянулись. Я осторожно поднял крышку.

Внутри лежали четыре берестяных туеска с корнями женьшеня, два мешочка с золотым песком, еще одна свинцовая приисковая пломба, пачка капсюлей в промасленной ткани и контрабандный американский капкан Ньюхаус, почти такой же, какой я подарил братьям Архиповым. Рядом свернутый мешок с клеймом железнодорожной изыскательской партии и пустая коробка из-под иностранных патронов.

— Здесь товар прячут перед дальней дорогой, — сказал Албазов.

— Выходит, женьшень нужен для отвода глаз?

— Нет. Такой же товар. Просто тропой пользуются не одни корневщики.

Я присел и внимательно осмотрел содержимое. Больше всего вопросов вызывало клеймо изыскательской партии. Как имущество людей, прокладывавших железную дорогу, попало в тайник контрабандистов? Украли, купили или кто-то из изыскателей сам участвовал в этой цепочке?

Ответа пока не было. Женьшень, золото, капсюли, иностранные патроны... Кто-то сводил на одной тропе корневщиков, контрабандистов и людей, связанных с изыскательскими партиями.

Опустошать тайник не стали. Пересчитали все и запомнили расположение вещей. Я забрал только пломбу и мешок с клеймом.

— Для доклада хватит.

Перед тем как закрыть схрон, Рыжий снял с ветки длинный конский волос, зацепившийся возле стоянки. Положил его поперек щели под берестяной крышкой и прижал концы.

— Это еще зачем? — спросил я.

— Если тайник вскроют, узнаем, что после нас сюда приходили.

Мы вернули вещи на прежние места, замаскировали нишу и ушли, стараясь не оставлять лишних следов.

К гасяну вышли ближе к вечеру. Собаки встретили нас лаем, сомкнулись полукругом и не пускали дальше. Киле выкрикнул что-то на своем языке. Из крайнего де вышли гольды и отозвали свору.

Из дальнего де Пассы появился Анда.

Первое мгновение я его не узнал. Тигренок еще сильнее вырос, раздался в плечах, лапы стали шире. Неуклюжесть котенка пока оставалась, но за ней уже чувствовалась сила зверя.

Анда замер, поднял голову и потянул носом воздух.

Узнал. В несколько прыжков пересек двор и всем телом врезался в меня. Я упал в пожухлую траву. Тигр навалился лапами на грудь, заурчал и принялся вылизывать лицо своим шершавым языком.

— Анда! Да погоди ты! Задавишь!

Семен выхватил кинжал.

— Сёма, не трогай! Он так радуется!

— Радуется?! Андрюха, он тебя сейчас сожрет!

Анда отстранился и перевел взгляд на Семена. Медленно подошел, вытянув морду. Рыжий замер, хотя кинжал все еще сжимал в руке.

— Убери, — сказал я. — Он чует твое напряжение.

Семен нехотя вернул клинок в ножны.

Тигр обнюхал его сапоги и шаровары, ткнулся носом в ладонь. Потом встал на задние лапы и оперся передними Семену на грудь.

Рыжий сглотнул, отступил, поскользнулся и едва не сел на землю.

— Добрый, — признал он. — Только тяжелый, зараза. Лапы как две лопаты.

Анда фыркнул ему в лицо и вернулся ко мне.

— Цельная лошадь, только в полоску, — сказал Семен.

— Анда! Ты вернулся! — донесся знакомый голос.

На краю поляны стоял Илька. За плечом висело ружье, в руке он держал связку капканов. Несколько мгновений побратим переводил взгляд с меня на Албазова, потом бросил капканы в траву и быстро подошел.

— Вернулся, брат.

Илька крепко обнял меня и хлопнул по плечу.

— Тебя отпустили? Совсем? — Он отстранился и осмотрел меня с головы до ног.

— Совсем. В Хабаровке разобрались, сняли все подозрения.

— Хвала духам. Главное, вернулся.

Илька поздоровался с Албазовым. Денис Павлович кивнул на тигра:

— Вижу, Анда у нас совсем заматерел.

— Вырос, — согласился Илька. — Скоро один в тайгу ходить будет.

Только теперь он обратил внимание на Семена, который стоял чуть поодаль и потирал грудь после тигриных лап.

— А это кто с вами?

— Семен Бирюков, мой друг. Вместе в Африке были, а теперь он в Лончаково поселился.

Илька протянул ему руку:

— Илларион Морозов. Андрей мой анда, побратим, по-вашему.

— Семен, — ответил Рыжий, пожимая ладонь.

На шум из соседних де выглянули мужчины. Илька успокоил их на своем, и те вернулись к своим делам.

Только теперь я заметил, что гасян готовится