Хранитель Замка - Виктор Молотов

— Принято, — кивнул я. — Который брать?

— Третий снизу в штабеле. И четвёртый. Лев их для опор и держал, — Мартин помолчал и добавил: — Инструмент Льва взял? Топор малый не трожь. Он мой. Лев мне его точил.

— Топор твой, — согласился я.

Спорить с призраком, у которого на поясе висит собственный топор, о принадлежности второго было бы слишком.

Остальные брусья оказались ровными, как по заказу: прямослойная сосна, сухая. Я перетаскал их в зал за три ходки, и тело справлялось с этим так, что я в очередной раз глянул на него с недоверием. В прошлой жизни такой брус я носил вдвоём с Пашкой, и спина потом высказывалась до утра. Это тело таскало в одиночку и высказываться не собиралось.

Дальше началась работа, и вместе с ней в зал подтянулись все.

Первым явился Конрад. Он послушал, как я размечаю точки опор, поднялся к потолоку и заскользил вдоль балки, разглядывая её вплотную, сантиметр за сантиметром.

— Пробоина по левому борту, — доложил он сверху. — Два пальца, дышит. Ещё одна ближе к середине, эта спит. И труха сыплется у третьей потолочины, где я стою.

— Дышит это как?

— Края ходят. Медленно, а я за семь веков насмотрелся, как дерево дышит перед тем, как крикнуть.

Я поднялся на стремянку, просветил древесину фонарём и проверил повреждение. Страж был прав: центр ещё держался, а левая треть просила помощи громче.

— Сдвигаю стойку к твоей трещине, — сказал я. — Прогон распределит нагрузку. Хороший доклад.

— Семь веков смотрю на эту балку, — Конрад постарался произнести это буднично, но наплечники приосанились вместе с хозяином.

Тихон пришёл на звук стремянки, выслушал вводные и вызвался в слухачи сам. Кот растворился в воздухе, и через секунду с балки, из пустоты, донеслось деловитое сопение.

«Так. Докладываю. Тут внутри шуршит».

— Где и что?

«Левее твоей руки на два хвоста. Шуршит мелко, много. Судя по наглости… жучок. Семья. Человек сорок».

— Жучка в протокол, — сказал я. — После комиссии протравим.

«И ещё тут пустота под лапой. Вот тут, слышишь?» — из пустоты донеслось три чётких удара подушечкой, глухих, картонных. Я отметил место мелом: простукивание показывало то же самое, но кошачья лапа доставала туда, куда я со стремянки тянулся с риском.

Эльза появилась, когда я готовил первую стойку, и с ходу взяла шефство над эстетикой.

— Виктор, только умоляю, не посередине зала! Может быть, их можно как-то задрапировать? Тканью, гирляндой, в моё время колонны украшали…

— Это опоры, не колонны. Их задача держать, а не нравиться.

— Одно другому не мешает! — графиня оскорбилась за прекрасное, проплыла вдоль стены и вдруг остановилась. — Хотя постойте. Виктор, а почему вы ставите её здесь? Опоры всегда стояли вон там. И вторая ближе к окну.

Я обернулся.

— Какие опоры?

— Деревянные, — Эльза повела рукой, вспоминая. — При мне зал перекрывали заново, я тогда была молода и всем мешала. Мастера ставили подпоры вот сюда и сюда, у них там были такие гнёзда в полу, специальные. Потом опоры убрали, а гнёзда, наверное, спрятали.

Я взял молоток и простучал плиты там, куда она показывала. Под второй плитой отозвалось иначе: глуше, с зазором. Поддел, поднял — и под плитой открылось гнездо: тёсаный камень с посадочным местом под стойку, чистое, будто вчера вырезали.

Во время ремонта этого зала при Эльзе уже использовали эти места для временных подпорок.

Я перенёс разметку в гнёзда, и уже под них начал выставлять три стойки.

Ставить опору прямо под трещину было нельзя: сосредоточенная нагрузка могла окончательно расколоть ослабленную древесину. Поэтому среднюю стойку следовало сдвинуть на полметра ближе к повреждённому участку, а поверх всех трёх предусмотреть общий распределительный прогон. Эта ещё одна балка должна принять нагрузку от основной балки и разнести её по опорам, не давя непосредственно на трещину.

— Эльза. Это лучший вклад в смету за сегодня.

— Я знаю, — графиня пригубила из пустой чашки и просияла так, что стала на четверть плотнее. — В этом доме недооценивают пользу светской памяти.

Я проверил гнёзда и спустился в подвал. Под каждым действительно стоял каменный простенок, уходивший до основания. Нагрузка приходилась не на плиты пола, а на кладку под ними.

Гнезд, кстати, было больше, чем мне нужно. Но я выбрал три подходящих.

В одиночку такую конструкцию голыми руками не собирают. Я выставил две телескопические стойки по краям будущего крепления, надёжно оперев их на каменные простенки.

Затем поднял распределительный прогон: сначала уложил один конец в головку первой стойки и зафиксировал струбциной, потом поднял второй и завёл в головку второй. Новое тело позволяло работать с брусом так, как раньше я работал только с напарником.

Винтовыми муфтами я поочерёдно поднял прогон до плотного соприкосновения с балкой, не пытаясь выправить или приподнять само перекрытие. Пока стальные стойки держали его на месте, начал выставлять деревянные: поставил первую, выбрал зазор встречными клиньями и сразу закрепил временным раскосом. Затем так же вторую и третью.

Только когда все три стойки были выставлены, связаны досками и раскреплены, я равномерно подтянул клинья и понемногу ослабил винтовые муфты. Нагрузка перешла со стальных стоек на деревянную раму.

Генрих Карлович прибыл последним и без приглашения принял на себя обязанности, которых никто не раздавал: хронометраж, протокол и надзор за безопасностью. Так что я даже пожалел, что в главном зале вообще есть часы.

— Семнадцать сорок две, установлена вторая опора, — гудел он от стены. — Виктор Александрович, извольте не стоять под грузом. Виктор Александрович, стремянка выставлена на неровное. Фиксирую: замечание проигнорировано.

Раздражал он ровно до сумерек. Там, когда я с третьей стойкой на плече шёл через холл, из темноты донеслось его казённое:

— Осторожно. Доска у прохода снята, вы сами её сняли в шестнадцать десять. Шаг правее.

Я сделал шаг правее, и нога прошла мимо открытого проёма в полу, куда без подсказки ушла бы по колено вместе со стойкой. Протокол, выходит, тоже был инструментом, если его вёл человек с феноменальной памятью.

— Зафиксируйте благодарность, — сказал я в темноту.

— Зафиксировано, — с достоинством отозвался Генрих Карлович, и даже по голосу было слышно, что бакенбарды у него встопорщились от удовольствия.

Между делом я сходил в холл с ведром и скребком. Меловой