Дело о мастере добрых дел - Любовь Борисовна Федорова

сидел с ногами в полупрозрачном кресле, висящем без опоры и похожем на сухой лепесток безвременника. Он был в рубахе навыпуск, бархатных штанах от царского наряда и босиком. Рыжий сидел в таком же кресле чуть дальше, смотрел на картину гористой местности, изображенную с высоты и развернутую во всю стену. Крупнее, чем карта. Вообще не карта, а взгляд птицы в полете. Взгляд этот двигался, скользя по горам. Птица летела.

В воздухе там и тут плавали какие-то огоньки, мешая присмотреться, что там дальше. Рыжий заметил Илана, обернулся и помахал ему из-за спины государя, приветствуя. Палач и Обморок были здесь же, но не видны за огоньками и маревом. К Илану пришла их реакция на его появление — Палач поклонился, Обморок откуда-то из недр зала прислал лыбящийся и машущий пухлыми ладошками эмотикон.

Ждали Илана всей командой. Вот и хорошо. Значит, действительно приступаем. Личные переговоры в этом режиме предусмотрены? Предусмотрены, отлично.

Для начала сказать пару ласковых торопливому государю. Тот знал, что к операции нужно готовиться не только в командном зале «Крепости», но почему-то посчитал, что его это не касается. Не ел и не пил достаточное время — хорошо, но неполно. Отправлен был в местную санитарную комнату готовиться по всем правилам с мытьем и клизмой, это важно. Призванному следом на приватную беседу Обмороку Илан сказал так:

— Командный зал тебе в ближайшее время не светит, забудь про него. У тебя отличный опыт госпитальной сиделки, в этом качестве ты в ближайшее время будешь нужен. Иди следом. Вымойся, переоденься, будь готов сидеть возле послеоперационного, следить за состоянием, держать за руку и уговаривать, что все хорошо или, хотя бы, не очень плохо. Надеюсь, что доведу дело до конца, но после могу выпасть надолго. Поддержи в это время товарища. От того, как ты себя проявишь, зависит мое к тебе доверие в дальнейшем. Ты хотел породниться с нашей семьей? Порхающие в мечтах или в небе нам не нужны, своих хватает. Нам нужна родня, на которую можно положиться в делах и твердо стоя на земле. Сосредоточься на этой задаче, и ты получишь вознаграждение — то самое, которое просил.

Медицинский блок встречал Илана как родного — открыт, сверкает, разводит под высоким потолком белые хирургические лапы, словно для объятий, встряхивает ими, перебирает арсенал, предлагая возможные и невозможные, в представлении Илана, инструменты. Все рабочее, по желанию двигаются даже стены, делая пространство более камерным, не таким пугающим. Работа запланирована не на многопозиционном столе, предназначенном для более простых случаев. Реанимационная капсула выплывает в центр, она похожа на стеклянную лодку, до половины наполненную кремово-белым, мелким, как пыль, стерильным песком. Песок этот не песок, а стекло не стекло, но неважно. В воздухе, точно так же, как в командном зале, двигаются огоньки, из них формируется карта состояния пациента, по ней бегут надписи, линии, сполохи — что-то вроде записи прикроватного листка. Немного мешает то, что Илан читает на этом листке по отдельности буквы и цифры, которые появляются и бегут снизу вверх, но не сами слова и не смысл написанного. Есть параллельные объяснения от куба, пусть и с задержкой. Перевод отъедает время на реакцию, но это лучше, чем ничего.

Сам куб, работа с кубом намного проще. По сравнению с капсулой куб прям и примитивен, он полевой военмед, она — крученая академическая хирургиня. Она придирается к лекарственным протоколам, пищит и моргает на план операции, потому что тот слишком прост и груб. Все то же самое можно исполнить изящнее — правда, при этом намного сложнее и дольше. Отказ. Никаких изящных крученых способов, подруга. Никаких других вариантов. Никаких плетеных стяжек, вшитых пролонгированных капсул с восстанавливающими частицами или клеевых анастомозов. Доктор не знает, что это такое и пока что не желает знать. Он выучил свой протез из арсенала полевых хирургов, этим и займется. И, действительно, да — эту блестящую красоту обязательно нужно контролировать. Не только из-за того, что внутренние протоколы предписывают присутствие человека при всяком ответственном действии. Препараты, которые, урча, пожирал куб, перерабатывая их во что-то свое или применяя напрямую, здесь все записаны в сомнительные и не рекомендованные к применению из-за неизвестных примесей и отсутствия номерных сертификатов, а самый лучший, тщательно простерилизованный шовный материал вовсе забракован как опасный для здоровья и жизни пациента, потому что имеет органическую основу. Нужно нажимать щупальцем на думательную область этой блестящей лодки, чтобы она подчинилась решению врача и использовала то, что есть и так, как скажут. А то слишком умная.

Но вот пациент готов. Бледен, но решителен. Можно начинать. Илан ждал в себе этого момента — когда внимание и интерес к работе сменят неуверенность «справлюсь ли» и сомнения «сложный случай». Капсула капризничает, но она — не учебный тренажер, настроенный подловить ученика на «не справлюсь» и на «сложно», нарочито преувеличивающий риски. В действительно рискованный момент она поддержит, а не добьет. На черном внутреннем ресурсе с нею можно идти к цели, почти не спотыкаясь.

Уложить пациента помогает песок. Он пересыпается, вспучивается, проминается, идет волнами, делает удобно сначала пациенту, потом, после легкой седации и анестезии места доступа, хирургу. Фиксация происходит им же. Гаснет припотолочный свет. Остаются несколько световых пятен в нужных зонах и на подсоединившихся со стороны правого плеча трубочках капельниц. Немного рябит в глазах от пробегающей по капсуле разноцветной сетки сканера. Сверху падают и прилипают к коже полупрозрачные, похожие на кусочки тростникового сахара маячки, которые будут направлять и контролировать жидкий протез, чтобы не потерял вектор движения и не растекся. Несколько сахарных маячков распределяется по маршруту. На грудь, в проекции операционного пространства, ложится целая россыпь. Под опустившимся ниже потолком, между разведенных хирургических лап, которые сейчас не нужны, появляется снятая сканером картина сердечно-сосудистой системы — там пишется протокол операции. А потом следует переход из полуактивного режима в полностью активный. Потому что далее на каждое действие будет нужно одобрение ведущего оператора. Все очень красиво, мягкий свет, мерцание волшебных капель. Священнодействие, а не хирургия.

Доступ, тонкая струйка крови, плывущая в воздухе круглая колба с протезом — и есть еще две запасные, это радует.

Время пошло. Священнодействие и красота превратились в нелегкий труд, затылок у Илана заныл. Имплант потек по намеченному руслу к точке назначения.

И черные щупальца фона слились с белыми хирургическими. Позволить пациенту помогать у Илана даже мысли не возникло, хотя тот поначалу уверенно взялся. Ход своих рассуждений Илан от него скрыл — научился у Ардареса грамотно