Мятежник - Геннадий Борчанинов

Я встал в задних рядах, нахохлившись, как воробей, чтобы сохранить хоть немного тепла, пока со стороны моря дул холодный ветер. Слушать пространную речь Бойла приходилось, пересиливая себя, урчание голодного брюха перебивало любые призывы и лозунги.

К социалистическому движению я всегда был равнодушен. И в молодости, когда был бедным, и в зрелости, когда разбогател. Но здесь, в этом времени, требования социалистов казались куда более адекватными, чем сто лет спустя.

Бойл наконец закончил говорить, его проводили жидкими аплодисментами. С виду он был долговязым и нескладным, всклокоченные волосы торчали в разные стороны, сколько бы он их не приглаживал рукой. Пальто не по размеру смотрелось на нём, как на пугале. Но он занимался политикой, и мог познакомить меня с нужными людьми, хотя в данный момент он просто собирал мелочь в поддержку Ирландской гражданской армии, местной социалистической партии.

Захотелось толкнуть речь самому, чтобы собрать хотя бы пару пенсов на еду, вот чего, а лезть за словом в карман мне никогда не приходилось, да и опыт бизнес-презентаций давал мне возможность часами вещать почти на любую тему. В конце концов, в пабе меня угощали, когда я рассказывал бородатые анекдоты, может, и здесь получится. Хотя здесь собрание сугубо политическое, анекдоты не помогут.

Я протиснулся вперёд, к ящику, заметив на себе удивлённый взгляд Гэри Бойла и заинтересованные — всех остальных. Среди работяг встречались знакомые лица, меня тут знали, но не в качестве оратора и демагога, а как простого деревенского парня, такого же, как и многие другие здесь.

— Вы позволите? Мне есть, что сказать, — обратился я к присутствующим, поднимаясь на ящик.

— Майк! А я слыхал, что тебя убили! — крикнул кто-то из толпы.

— Слава Богу, нет, — ответил я на выкрик. — Но я послушал Гэри и во многом с ним согласен, просто хочу кое-что добавить.

При виде нового лица на импровизированной трибуне рабочие немного оживились, и я окинул собравшихся пристальным взглядом. С трибуны собрание, однако, выглядело совсем иначе, гораздо более многолюдным, хотя присутствовало тут человек двадцать максимум.

— Гэри сказал, что это власть капитала привела к войне, — сказал я, и Гэри с важным видом кивнул. — А я добавлю кое-что ещё. Не просто власть капитала, а английского капитала! Это хищники там, в Вестминстере, в лондонских дворцах, развязали войну на континенте, чтобы подмять и поделить весь мир! И теперь наши братья вынуждены умирать в какой-то вонючей Бельгии, сражаясь неизвестно за что! Не за своих родных, не за свободу, не за Родину, а за денежные мешки в Лондоне!

Я вещал, распаляясь всё сильнее с каждой минутой. Вот в чём, а в своих словах я был уверен на сто процентов.

— Они хотят, чтобы мы умирали ради их наживы! Они даже не считают нас людьми! — продолжал я, заглядывая в глаза каждому из присутствующих.

По лицам было видно, я ударил по больному. Все тотчас же помрачнели, насупились.

— И я вижу только один выход! Независимость! Ирландская республика! — продолжил я. — В которой мы если и будем проливать кровь, то только ради защиты своих домов, а не ради чужих кошельков за полмира отсюда!

Классика. Обозначить проблему, добавить драмы, предложить решение. Всё это уверенным тоном. И дело в шляпе. Во всяком случае, сейчас у меня получилось захватить внимание толпы, гораздо лучше, чем у Бойла. Слушали все, и новые слушатели тоже понемногу подтягивались сюда. Правда, если это услышит полиция, мне точно не поздоровится.

— И нет, самоуправление или статус доминиона это не выход! Это то же самое рабство, только с другим названием! — вещал я.

Не все с этим были согласны, и некоторые зрители поспешили высказать своё мнение, но их быстро угомонили соседи, желающие послушать, что я скажу дальше.

— Поэтому мы должны бороться! Они могут отнять наши жизни! Но им никогда не отнять нашу свободу! — прокричал я, вскидывая сжатый кулак над головой.

В ответ распалённая толпа разразилась криками, портовые рабочие готовы были хоть сейчас штурмовать Дублинский замок, в котором сидела британская администрация. Конечно, они быстро остынут, но если даже крупица из сказанного мной запомнится и разойдётся дальше, тем лучше. Искусство пропаганды тут на околонулевом уровне, и я планировал воспользоваться им в полной мере, то, что произошло сейчас, это только проба пера, удачный экспромт. Общественным мнением можно и нужно манипулировать, только так можно будет свалить Голиафа под названием Британская империя.

Я ещё раз поднял вверх сжатый кулак и наконец спрыгнул с ящика. Меня тут же обступили со всех сторон, хлопали по плечу, жали руку, но я не задерживался, пробираясь напрямик к своему другу.

Гэри смотрел на меня, как на ожившую статую или на инопланетянина. Я быстро пожал ему руку и притянул к себе.

— Идём, есть разговор, — сказал я.

Он без лишних вопросов кивнул и мы быстро зашагали прочь из порта, где на ящик забрался уже следующий оратор.

— Я и не знал, что ты так умеешь, — сказал Гэри.

— Я и сам не знал, — сказал я.

— Что за разговор? — спросил он.

— Жрать охота, просто ужас, — произнёс я. — На голодный желудок не вспомню ничего, башка не варит.

Гэри усмехнулся.

— Пошли, поможем голодающим дублинским рабочим, — сказал он.

Я так понимаю, собранные средства до партии не дойдут. А если и дойдут, то не в полном объёме.

Мы зашли в один из государственных пабов, где подавали не только пиво и виски, но и недорогую еду, если конкретно, фиш-энд-чипс, рыбу с жареной на маргарине картошкой. Жирная и невкусная еда, но с пивом потянет, и Гэри заказал две порции и два пива. И даже пиво тут налили совершенно по-ублюдски, с высокой пенной шапкой, занимающей едва ли не две трети стакана.

— Бармен, ты лить не умеешь? — возмутился я.

— Успокойся, сейчас везде так, — бросил Гэри, спокойно забирая свой бокал. — Чтобы цены не поднимать.

Бармен, однако, скривился и долил мне ещё немного. Ладно, я всё равно пью бесплатно, грех жаловаться.

Мы с Гэри сели за стол, начали жадно уплетать картошку с рыбой. Вот уж воистину британцев морской нацией сделала английская еда и английские женщины. И от того, и от другого хочется уплыть на край света, как можно дальше, чтобы больше никогда не видеть.

— Что за разговор-то? —