Медведев. Книга 8. Договор - Каин Градов

Роман Победович произнёс последнюю фразу с таким видом, будто долго собирался с духом и только сейчас решился, наконец, назвать истинного виновника семейной катастрофы. При этом смотрел он на меня, с укором.

— О как, — усмехнулся воевода и толкнул меня локтем в бок. — Видать, это вы, княже, секретарю Губовскому сообщили о том, что их отпрыск решил остаться в Северске. И в день приезда родителей через окошко вытолкнули нашего Романа Победовича тоже вы.

Я лишь пожал плечами, словно давая понять, что готов покаяться в каждом грехе.

Директор заповедника насупился. Видно было, что он собирается возразить, причём обстоятельно и с чувством. Он даже набрал в грудь воздух, но потом шумно выпустил его обратно, так и не сказав ничего. Видимо, сам понял, что действительно слишком драматизирует. Или просто вспомнил матушку и решил поберечь силы.

Потом Роман тряхнул головой, будто отгоняя раздражение, и после короткой паузы заговорил уже примиряющим тоном:

— Мне стоило повести себя иначе. Тем более зная нрав моей матушки. И отца.

Последнее слово Роман произнёс с какой-то странной теплотой.

— Он у вас на редкость покладистый, — заметил я, старательно подбирая деликатное слово.

На самом деле мне на ум пришло совсем другое определение. Но воспитание и инстинкт самосохранения всё же удержали меня от излишней откровенности.

Роман посмотрел на меня с таким видом, будто прекрасно понял, какое именно слово я не произнёс.

— Покладистый, — повторил он и неожиданно усмехнулся. — Но отец у меня не такой уж тихий, как может показаться, — продолжил Победович спустя паузу. — Просто он умеет вовремя молчать. А это, знаете ли, особый талант.

— Особенно в браке, — невозмутимо вставил Морозов.

Роман кивнул с неожиданной серьёзностью.

— Именно. Когда отец молчит, матушка обычно считает, что он согласен. А потом внезапно оказывается, что уже все решил и сделал. Причём так аккуратно, что никто даже не заметил, как это произошло.

— Неожиданно, — признался я.

— В детстве я куда больше боялся, когда отец начинал говорить тихо. Матушка хотя бы сразу даёт понять, что грядёт буря. А батюшка просто снимал очки и тихо спрашивал: «Роман, ты уверен, что хочешь продолжить этот разговор?» После такого вопроса я понимал, что вовсе не хочу.

Морозов хмыкнул себе под нос.

— Уважаю.

— Я тоже уважаю, — признался Победович и продолжил. — Когда отец не в духе, то маменька враз теряет свою суровость. Про таких говорят: «В тихом омуте черти водятся». Но обычно он очень терпелив и спокоен. И за меня заступается, чтобы мама не заругала…

Директор заповедника осёкся на полуслове, явно решив, что сказал лишнего. На мгновение он даже смутился, что совершенно не вязалось с образом директора заповедника и будущего покорителя северских медведиков. Парень потёр переносицу и отвёл взгляд, будто надеялся, что мы с Морозовым великодушно забудем последние несколько фраз.

Но забывать их никто не собирался. Потому как сказаны они были слишком уж искренне.

— Сейчас он на моей стороне, — продолжил Роман уже тише. — Кажется. А потому маменька не велела слугам сгрести меня в охапку и засунуть в багажник машины.

— Бросьте, — отмахнулся я со смешком. — Никто бы не стал…

В этот момент Роман взглянул на меня с такой серьезностью, что моё шутливое настроение враз увяло. Он даже шаг замедлил и взглянул прямо, спокойно и очень выразительно. Так, обычно, смотрят люди, которым довелось пережить нечто настолько нелепое, что окружающие поначалу принимают это за преувеличение.

— В багажник? — уточнил я уже тише.

— Именно, — кивнул парень.

Сказано это было без трагизма. Даже без особой обиды. Скорее с философским смирением человека, который давно понял: некоторые семейные методы воспитания проще принять как данность, чем пытаться бороться с ними.

Морозов рядом негромко кашлянул в кулак и отвернулся, явно пряча усмешку.

— Скажу я вам, господа, что я порой и впрямь вёл себя скверно, — признал Роман искренне. — Полагаю, что вы понимаете, о чём я, Николай Арсентьевич.

Я вынужденно кивнул. Было очевидно, что Губов наслышан о моём прошлом, где я попадал в громкие истории.

— Но вот только родные не допускали дурных новостей в прессу, — продолжил Роман. — Они старательно хранили репутацию семьи.

Я вновь кивнул.

— Матушка всегда говорила, что репутация создаётся поколениями, а разрушается за один вечер, — неожиданно произнёс Роман. — В детстве мне казалось, что это ужасно несправедливо.

— А теперь? — спросил я.

Губов усмехнулся уголком рта.

— Понимаю, что она права. Но жить от этого легче не стало.

— Зато вы хотя бы честно признаёте, что были не подарком, — заметил Морозов.

— О, я и сейчас не подарок, — вздохнул Победович. — Просто раньше у меня было больше энергии и меньше здравого смысла.

— Опасное сочетание, — одобрил воевода.

— Вы даже не представляете насколько, — мрачно заверил его Роман. — В один особенно неудачный год батюшка сказал, что я либо остепенюсь, либо меня придётся привязывать к яблоне в саду.

Роман вздохнул и пригладил волосы.

— Вот только знаете, что странно? — произнёс он задумчиво. — Несмотря на всё это… я всё равно рад, что они приехали.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Даже с угрозой оказаться в багажнике?

— Даже с этим, — серьёзно кивнул Победович. — Потому что если бы им было всё равно, они бы просто остались в столице и прислали длинное письмо о моём безрассудстве.

— А вместо этого приехали лично, — заметил я.

— Да. Это куда ценнее, — честно признался Роман. — И страшнее.

Морозов не выдержал и рассмеялся уже в голос.

Сам Губов тоже фыркнул, качнул головой и вдруг стал выглядеть моложе. Не директором, не столичным чиновником, не человеком, пытающимся построить новую жизнь вдали от семьи, а просто сыном, который ворчит на родителей, но всё равно ждёт их одобрения.

И, признаться, в этот момент он показался мне куда понятнее и ближе, чем прежде.

— Хотя, справедливости ради, моя фамилия не такая громкая, как у вас, — заключил Роман почти сочувствующе. — Никогда бы не подумал, что скажу такое, но сдаётся мне, что простым людям живётся куда легче.

Он произнёс это с таким видом, будто только что сделал важное