Медведев. Книга 8. Договор - Каин Градов

— Ну конечно, — скептически хмыкнул Морозов. — Вы уж в крайности не бросайтесь. Есть такая поговорка: «трава зеленее у соседа в саду».

— И что это значит? — оживился Победович.

Он даже шаг замедлил и посмотрел на Морозова с живым интересом. Глаза блеснули, лицо вытянулось в ожидании ответа, а рука машинально потянулась к карману пиджака.

— Что сытый голодного не разумеет, — словно это всё объясняло, бросил воевода.

Сказал и даже не смутился того, что только что смешал две совершенно разные поговорки в одну.

— Вы столько фольклора знаете, — искренне восхитился Губов. — Я вот подумываю создать сборник…

Владимир Васильевич вздрогнул.

Это было почти незаметное движение, но я всё же успел увидеть, как дёрнулась его рука, словно воевода собирался осенить себя охранным знаком. Он вовремя остановился, медленно опустил ладонь и подозрительно сощурился.

— У вас новая идея, как реализоваться в Северске?

Спросил он это с такой осторожностью, будто Роман только что признался в намерении открыть в городе кружок по изучению брачных привычек водяного.

— Из ваших уст это звучит немного грубо, — смутился Победович и опять коснулся кармана пиджака.

Жест был быстрым, почти нервным. Я подозревал, что именно там лежит тот самый небольшой блокнот, с которым Губов не расставался. Потрёпанная книжечка с кожаной обложкой уже успела стать почти частью его самого. Оставалось лишь догадываться, что было написано на её страницах.

— Вы только не подумайте ничего дурного, — поспешил добавить Роман. — Я не собираюсь никого высмеивать. Напротив. Мне кажется, местные поговорки многое говорят о людях.

— Особенно когда их путают между собой, — невозмутимо заметил я.

Морозов бросил на меня тяжёлый взгляд.

— Я их не путал.

— Конечно нет, — согласился я. — Вы просто создали новую.

— Так даже лучше, — неожиданно оживился Губов. — Живой язык всегда меняется! Это невероятно интересно.

Воевода после этих слов посмотрел на него уже почти с жалостью. Роман меж тем явно воодушевился собственной мыслью.

— Представьте только, — продолжил он, — полноценное собрание северских поговорок, местных выражений, лесных поверий… Это же огромный культурный пласт!

— Это же огромный риск получить по горбу лопатой, — поправил Морозов.

— За что? — искренне изумился Губов.

— За то, что полезете записывать не то, что надо. И туда, куда не следует.

Победович моргнул.

— Но если делать всё уважительно…

— Молодой человек, — перебил его воевода с неожиданной серьёзностью, — в Северске даже с уважением можно нарваться на неприятности. Особенно если начать задавать слишком много вопросов тем, кто веками жил без ваших сборников.

Роман нахмурился, но не обиделся. Мне показалось, что он задумался.

— То есть некоторые вещи лучше не трогать?

— Некоторые вещи сами вас не тронут, если вы проявите благоразумие, — пояснил Морозов.

Я невольно усмехнулся.

— Владимир Васильевич пытается сказать, что местные тайны существуют не потому, что людям нечем заняться.

— Именно, — кивнул воевода.

Победович после этих слов крепче прижал ладонь к карману с блокнотом.

— И всё же… — продолжил он. — Хоть что-то записывать ведь можно?

— Ладно, — великодушно разрешил я. — Только осторожно. И помните, что лопату никто не отменял. Здесь живут простые люди. И они могут обидеться.

— А обиды здесь привыкли не таить, — весело заключил Морозов.

Роман медленно кивнул. На некоторое время повисла тишина. Мы шли рядом, слушая шум просыпающегося города. Потом Губов произнес:

— Всё равно мне здесь нравится.

Сказано это было спокойно и уверенно, словно делился большим открытием.

— Даже после похищения, нервного срыва и угроз лопатой? — уточнил я с усмешкой.

— Это все кажется неважным, — признался он и перехватил пакет с пирожками, чтобы содержимое не вывалилось на дорогу. — Здесь всё настоящее. Люди, жизнь, даже лес этот жуткий. Даже опасности у вас всамделешные. И волки воют реальные, а не спрятанные за оградой зоопарка, как у нас в столице. Мне здесь дышится иначе. И еда кажется вкуснее. И никогда раньше я не ощущал себя таким живым.

Морозов покосился на него и неожиданно усмехнулся.

— Ну всё. Пропал человек.

— Почему? — насторожился Роман.

— Потому что вы начали говорить о Северске как местный. Такого не подделать, знаете ли.

Победович на мгновение растерялся, а потом снова улыбнулся. И в этой улыбке было столько искренней радости, что я невольно подумал: а ведь Северск уже начал понемногу принимать его. Непутевого, шумного, с блокнотом в кармане и нелепыми идеями. Но всё же своего…

Глава 3

Посиделки

Дом Инги был старым, но ухоженным. За невысоким забором виднелся сад с аккуратно разбитыми, красивыми клумбами. А вдоль дорожки росли кустики мяты, мелиссы и ещё каких-то растений, названия которых я не знал, но готов был поверить, что каждое из них имеет свое значение у старшего народа.

Роман Победович тяжело вздохнул и открыл калитку, предлагая нам войти. Я кивнул, сделал шаг и невольно замер, не решаясь пересечь границу сада. В голове тут же нарисовалась картина, как строгая и прямая Анна Павловна, сидит за столом, и мягким голосом выясняет у бедной Инги ее родословную до пятого колена, состояние здоровья, возможность родить семье наследников, и отношение к переезду в столицу. А Инга вяло отвечает гостье, мысленно прикидывая, как можно бежать из собственного дома, не потеряв при этом достоинства и сохранив лицо.

Картина вышла настолько правдоподобной, что мне стало неловко за всех участников сего представления. Особенно за Романа, который, судя по выражению лица, видел ту же самую картину, только куда подробнее и страшнее.

— Надеюсь, мы не опоздали, — пробормотал я.

— Спасти девушку от матушки можно было только до начала разговора, — мрачно сообщил Роман.

— Не драматизируйте, — сказал Морозов. — Пока криков не слышно.

— Это ещё хуже, — вздохнул Губов. — Значит, матушка действует вежливо. Пока. Потом она перейдет в активную фазу.

Я хотел ответить, но в этот момент за домом послышался женский смех, который был таким живым и теплым, что мы, не сговариваясь, замолчали. Потому что смех принадлежал Губовой.

— А вот это странно, — пробормотал Роман Победович. — Очень странно.

Я взглянул на него и заметил, что на его лице отразилась