Вы пришли умереть - Байтал Джи

стал снова её взглядом. Как скатилась маленькая слезинка и больше разум её не возвращался, а на следующий день она умерла. Это нужно вспоминать ежедневно, хоть прошло уже много лет.

В моём воображаемом коробке имеют вес только спички, потому что разум до холодного липкого пота боится смерти. Смотрю на них, перебираю между пальцами, пытаюсь аккуратно почистить сгоревшие в надежде, что они снова станут новёхонькими и я вернусь в юность, но они рассыпаются и пачкают мне руки. Невзрачный помятый коробок.

Мысленно зажигаю одну из спичек. Вспышка. Сижу за столом и записываю мемуары мамы, понимая, что никогда их не опубликую, ведь это разрушит мою жизнь и навсегда отрежет от семьи отца. Знаю, что они помогли бы тысячам женщин, но кто я такая, чтобы очернить память той, что любила меня так сильно, как только может бабушка любить внучку? Как сказать во всеуслышание что-то дурное о её сыне?.

Вспышка. «Ты там записываешь?». Пишу историю про моего деда, которого видела один лишь раз. Силуэт мужчины протягивает мне шоколадную конфету. Он уходит, мама выбрасывает её в мусорное ведро. «Мы не знаем, сколько она у него лежала и где он ей взял». Кто был этот человек? Я никогда не узнаю. Спрашиваю о нём маму. Вспышка.

— Ты опять уснула? Тео, карета прибыла, следующая станция — дом родной, — театрально-гнусаво протянул Корвин.

Говорят, что мозгу не нужно отдыхать и яркие сны его нисколько не утомляют. Зато они чудесно утомляют меня. Нехотя разлепила глаза и уставилась на стеклянное трёхэтажное здание. Потоки людей, как молодые устья реки, текут размеренно и чинно, словно единый, отлаженный до идеала, механизм. Здесь нет места случаю, злой рок над нами не властен, всё было, так как этого захотел небесный отец и будет по его же велению. Закатное солнце уже не слепит, но заставляет уворачиваться от солнечных зайчиков, растянувшихся в прыжке со «стекляшки» до окна машины.

— Точно уверена? Кто я такой, чтобы тебя отговаривать, но ты действительно считаешь это хорошей идеей, учитывая, что рассказала мне утром? Галюны — штука серьёзная. Ты бы лучше в домик с мягкими стенами сперва. Да и я с тобой. Будем друг другу из палаты в палату апельсины перекидывать.

— Куда уже деваться, Корвентинио. Если не знаешь, куда идти — возвращайся домой. Я либо разберусь в этом раз и навсегда, либо окончательно свихнусь, чего ой как не хотелось бы. Если подсознание так упорно пытается мне что-то сказать, значит, нужно передать микрофон и внимательно послушать.

— Это понятно, но вот так собраться за пару часов, впихнуть мне на передержку Самсона и помчаться за тысячу километров без плана, предупреждения родных… Ты правда считаешь это мудрым и взвешенным решением?

— Нет.

Озираясь, будто бы вор-неумёха, я вышла из машины и глубоко вдохнула тёплый аромат автовокзала: смесь больших надежд, солёных слёз прощания и неловких мужских рукопожатий. Водрузила на плечо рюкзак и подошла к Корвину. Он опёрся об капот машины, трясущимися пальцами подкурил неплотную табачную самокрутку. Я ударила его лбом в плечо и встала на цыпочки, чтобы приобнять эту добрую и тревожную скалу.

— Прорвёмся.

— Да я и не сомневаюсь. Ты хоть звони иногда. И если вдруг пропадёшь без вести, я Самсу твою отправлю работать на картель. Так что в твоих интересах вернуться.

Мы крепко обнялись. Если быть честной, я не уверена, что вернусь, равно как не уверена, что сейчас вообще куда-то еду. Если это всё — один большой и насыщенный сон, надеюсь, я не забуду его после пробуждения, так как, как мне кажется, он станет последним. Либо в жизни, либо в головоломке этого повторяющегося цикла, где кукловод, тот, от которого мозг медленно плавится, ждёт меня, притаившись в самом тёмном, чёрном, липком уголке подсознания.

Глава 2: Утри слёзы, дочь самурая

Мне так хорошо. Так блаженно тихо и мирно. Словно под крылом у ангела, будто с ледяные крупные капли проливного весеннего дождя смыли все грехи: цвета выкручены на максимум, насыщенные так, что хочется зажмуриться, от предметов исходит лёгкое мягкое свечение, словно они усыпаны волшебной пыльцой. А запах… Что за чарующий аромат любви и защиты. Знаю, это сон, но можно я никогда отсюда не выберусь? Это же её квартира, её запах. И сейчас же войдёт она? Правда ведь войдёт? Пожалуйста, пусть она войдёт в комнату, умоляю…

— Дочка, пойдёшь со мной?

— Куда?

— Просто пойдёшь со мной? Вот сейчас?

— Я не знаю. А куда мы пойдём?

— Ничего страшного. Пойдём позже. Пока, — она озирается, будто загнанный зверь. Взгляд скользит по комнате, не задерживаясь на мне. Она ищет его. Ищет отца. Вдруг он притаился в шкафу или за дверью. Вижу, как она съёживается, теребит край блестящей кожаной куртки. Мама на пару секунд задерживается на моём лице, разворачивается и уходит.

Жаль, что это не бабушка. Это значит, что я не в раю, а в аду. Снова в аду. Я ничего не понимаю: смотрю себе телек у бабушки в кресле. Мне снова 10. Знаю, что родители поругались, но какое мне дело до взрослых прений. Почему я опять здесь? Я что-то забыла? Это была непростая ссора?

Помню, какой удар получила мама: она понимала, что дочь ей не отдадут, но и к папе возвращаться не хотела. Когда ушла, как она рассказывала, пила и пила, пока ей не стало окончательно плохо, и она не впала в такую истерию, что готова была лезть в петлю. Как и почему не помню, но папа приехал за ней к её подруге и на руках унёс домой.

Спустя несколько дней после этого мама вернётся сюда. В мою крепость. В дом бабушки и заберёт меня. По дороге к автобусной остановке мы будем говорить о всяких мелочах, и лишь когда сядем в автобус, она вдруг понизит голос и серьёзно посмотрит на меня, сегодня она запретит мне быть ребёнком:

— Ты должна знать, что я вернулась только ради тебя. Тебе никогда не следует об этом забывать. Если бы не ты, я бы не вернулась. Когда-то, когда подрастёшь, ты сможешь сделать выбор и, я надеюсь, тогда мы уйдём вместе.

Где я? Это уже не бабушкина квартира. Смотрю под ноги и вижу знакомые деревянные половицы. Я точно знаю, какая из них скрипит и как она скрипит, когда кто-то из родителей наступает на неё не в