Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

пулевого отверстия. Спереди рваная рана, а сзади… Ладонь наткнулась на пропитанную горячей влагой ткань на задней стороне ноги. Пуля прошла навылет. Повезло. Кость вроде цела, иначе нога висела бы безжизненным обрубком, и я бы уже сдох от болевого шока. Но что там задето внутри? Вена? Артерия? Кровь выталкивалась наружу частыми толчками, и времени на раздумья не оставалось. Придется терпеть.

Сцепив зубы, я тяжело перевалился на бок, преодолевая слепящие вспышки боли, и потянулся к мёртвому егерю. Добравшись до него, выдернул нож из его груди. Лихорадочно обшарил карманы и поясные подсумки немца в поисках перевязочного пакета и там, как назло, ничего полезного.

Я вцепился зубами в подол своей нательной рубахи и рванул, помогая ножом. Ткань с треском поддалась. Дрожащими руками, задыхаясь от накатывающей дурноты, я скрутил импровизированный жгут и наложил на бедро чуть выше раны. Затянул мертвым узлом, с силой вдавливая скрутку в ногу, лишь бы пережать сосуд и остановить кровь. Только бы не отключиться.

«Лиза…» — мысль вспыхнула в мутнеющем сознании, острая, как осколок. И эта мысль заставила позабыть о пульсирующей боли в бедре. Лиза осталась там, наверху. Тоже раненая, тоже теряющая кровь. Ей нужна была помощь. После всего, что мы прошли вместе, я точно не собирался позволить какой-то овражной грязи перечеркнуть наши шансы на победу и жизнь. К тому же, где-то там ползает второй егерь. Да, он ранен, но что, если эта тварь доберется до них первой? С Лизой сейчас только Аким и Гром. Что может сделать мальчишка против обученного егеря? Пусть отчаянный, обозленный, но всё-таки еще пацан. Гром у нас конечно пес боевой, натасканный, но против огнестрела одних клыков мало. Им не удержать оборону.

Упрямая ярость окончательно вытеснила накатывающую слабость. Я уперся здоровой ногой в раскисшую глину и заставил себя сдвинуться с места. Я не имел права закрывать глаза. Если я здесь сдохну, кто вытащит ее? Кто подстрахует, кто защитит, кто закроет ее собой?

Тьма снова качнулась, надвигаясь со всех сторон. Я вцепился обеими руками в перевязанное бедро, навалившись на рану всем весом, чтобы усилить давление. Боль давила, заставляя дышать через раз.

Но сознание то и дело уплывало. Мир сузился до монотонного гула ветра в мокрых кронах деревьев. На какое-то время я все-таки провалился в вязкое небытие, потеряв связь с телом, но резкая пульсация в ноге заставила судорожно вынырнуть обратно в стылую реальность оврага.

А потом сквозь этот шум пробился звук. Сначала едва различимый треск сломанной ветки наверху сменился царапающим скрежетом. Я напрягся, ожидая в любую секунду увидеть на краю оврага серый силуэт егеря.

Но это скребли когти, отчаянно цепляясь за скользкий склон. Послышалось надсадное дыхание, а затем звук сползающего по раскисшей глине тела и тихий скулеж.

Гром.

Он вынырнул из серой пелены мороси, тяжело, с размаху скатился на дно оврага и тут же бросился ко мне. Шерсть у него слиплась от грязи, а на боку зияла рваная, кровоточащая рана, видимо от клыков овчарки. Пес ткнулся мокрым носом мне в шею и настойчиво пихнул мордой в плечо. Он суетился, тыкался носом мне в лицо, пытаясь меня растормошить и заставить реагировать. Тонко, на одной ноте он скулил, требуя, чтобы я открыл глаза и поднимался. Я очень хотел ему ответить, но не смог.

Следом накатило резкое, отрезвляющее осознание. Гром был здесь один. Почему он бросил их? Умный пес никогда бы не ушел просто так. Немцы? Они вышли на лежку? Овчарка привела их? Аким убит? Лиза?.. От этих мыслей всё внутри болезненно сжалось. Я дернулся, попытался отстранить пса и прохрипеть: «Назад! Ищи их! Защищай Акима и Лизу!», но тело не слушалось, окончательно превратившись в чужую мертвую тяжесть. Из горла вырвался лишь глухой сип.

Всё, что я смог — лишь бессильно прикрыть глаза. Я уже не видел, только слышал и чувствовал, как Гром суетится, топчется по глине, скулит всё громче. Он снова попытался поддеть носом мое плечо, заставляя подняться, а потом вдруг резко замер. Он понял. Собаки на войне чувствуют такие вещи сразу: я сам уже не встану.

Возня прекратилась. Я лишь почувствовал, как он шумно втянул носом воздух над моим лицом, а затем резко развернулся. Его когти с остервенением рванули по скользкой глине — пес начал карабкаться вверх по склону оврага. Я слышал, как он проломился сквозь кусты. Я уже догадался: он бежал за помощью, искать наших, но мне от этого не было легче. Удушающая тревога за Акима и Лизу рвала душу на части сильнее любой раны.

Окружающий шум начал стремительно отдаляться. Я проваливался в густую, непроглядную бездну с одной-единственной, сжигающей изнутри мыслью, которая пульсировала в висках громче затихающего сердца: только бы они были живы.

Сколько меня не было? Возможно минуты? Или часы? В этой черной пустоте времени не существовало.

Возвращение было грубым. Меня выдернуло из небытия от того, что чьи-то сильные, жесткие руки ухватили за плечи и рывком куда-то перетащили. Острой вспышкой отозвалась боль в бедре и ребрах. Я судорожно вздохнул, и в нос вместе с запахом сырой глины и собственной крови ударил едкий, знакомый дух махорки и запах мокрой собачьей шерсти.

Я открыл глаза и понял, что лежу на самодельных волокушах. Надо мной раскинулось прояснившееся, но уже почти потемневшее небо — догорал закат, стремительно сменяясь сумерками. А потом его заслонило перемазанное грязью, встревоженное лицо Игната. С козырька его кепки мне на щеку капала вода.

— Ну давай… мать твою, командир! Глаза не закрывай! Слышишь меня⁈ Очнись!

Он жестко похлопал меня по щекам. Его голос дрожал — то ли от злости, то ли от нахлынувшего адреналина.

Рядом, обдавая ухо горячим, рваным дыханием, топтался Гром. Он скулил, коротко и нервно, тычась прохладным мокрым носом мне в шею, словно проверяя, не остыл ли я.

Я попытался разлепить губы, но вместо слов выдавил только сиплый стон.

— Живы, дыхае, — раздался сбоку глухой, скрипучий голос деда Макара. Старик уже стоял на коленях в раскисшей жиже, осторожно ощупывая мою ногу. — Цяжки, але живы. Гляди, сам перемотался. Молодец, командир, силы ж нашел… Але шмат крови сышло, ледзь не вытек увесь. Ану, Игнат, давай сюда аптеку, поверх намотаем, туже затянуть надо.

Пальцы Игната крепко перехватили мою ногу, фиксируя ее. Боль полыхнула перед глазами вспышкой, выгибая спину дугой. Я зарычал сквозь сжатые зубы.

— Терпи, командир, терпи! — зачастил Игнат, наваливаясь на меня всем весом, пока дед Макар сноровисто орудовал бинтами. — Мы по