Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

лесу шли, в лагерь уже возвращались, а этот черт лохматый, Гром наш, как выскочит из кустов! Весь в кровище, воет жутко, за подошвы рвет, за ногу тянет! Чуть не пристрелили с перепугу. Поняли, что беда, рванули за ним…

Слова доходили как сквозь вату. Боль прочистила сознание, но в голове билась только одна мысль. Я схватил Игната за мокрый рукав непослушными пальцами.

— Лиза… — хрипло выдохнул я. — Лиза где?.. Она там, с Акимом…

Игнат переглянулся с Макаром, затем посмотрел на меня и подбадривающе усмехнулся:

— Успокойся, командир. Живы они.

— Нашли мы их, командир. Аккурат по дороге сюда, на лежке. Пацан твой отчаянный, с ножом на нас кинулся, еле успокоили. Живая твоя Лиза. Крови, правда, потеряла, да в горячке, но живая. Мартын с хлопцами их уже в лагерь вернули.

Тяжелая тревога, давившая на грудь, мгновенно отлегла. Я жадно и облегченно глотнул холодный воздух полной грудью. Они живы. Гром не сбежал. Он нашел отряд. Вывел их на Лизу, а потом притащил сюда. Я слабо шевельнул рукой и нащупал жесткую шерсть: пес лежал вплотную ко мне, согревая горячим боком. Я бессильно зарылся пальцами в его густой загривок, чувствуя невероятную нежность и признательность к этому верному зверю. «Спасибо, братец», — одними губами прошептал я.

— Егеря… — я с трудом скосил глаза на лежащего рядом Айдингера. — Там был еще второй, подранок…

— Лиза нам сказала, — мрачно отозвался Игнат, мельком взглянув на труп. — С этим-то все ясно, отвоевался. А вот второго мы пытались выследить. Сбежал твой подранок. Крови накропил прилично, следы в лес уходят, но по темноте мы его уже упустили. Да шут с ним, далеко он в таком виде не утянет.

Дед Макар туго затянул узел повязки на бедре. Я застонал, изо всех сил цепляясь за ускользающее сознание. Отключаться я отчаянно не хотел, но вязкая муть неумолимо затягивала меня в темноту.

Гром подался вперед и шершавым языком лизнул мою сжатую в кулак руку. В его глазах плескалась первобытная, собачья преданность.

— Гром… — едва слышно прошептал я. Пальцы слабо мазнули по его мокрой, слипшейся шерсти на загривке. — Хороший… братец… ты большой молодец.

— Усё, хватить гаварыць, — Макар тяжело поднялся на ноги, пряча финку. Голос старика, обычно глухой и ворчливый, сейчас прозвучал непривычно мягко и по-отечески. — Трымайся, камандзир. Гэты сабака цябе з таго свету выцягнуу, а мы да сваих дацягнем. Бяромся, Игнат. На тры. Раз… два…

Партизаны ухватились за жерди волокуши. Она дернулась и заскользила по земле. Боль снова ударила в голову, но на этот раз я не сопротивлялся надвигающейся темноте. Я уходил в нее, зная, что мы все живы, мы выстояли и победили.

Путь выжег из памяти всё, оставив только рваные, болезненные вспышки. Каждый корень, каждая яма на лесной тропе отдавались в теле так, что я проваливался в темноту, а потом снова выныривал от собственного сдавленного стона.

Сквозь эту мутную, качающуюся пелену я видел бредущего рядом Грома. Он хромал, слизывая кровь со своего разодранного бока, но не отставал ни на шаг. Периодически в лицо мне тыкался его влажный нос — Гром будто деловито и тревожно проверял, дышу ли я. Мой лохматый хранитель, заботливо опекающий и не дающий уйти за черту.

В какой-то момент темнота стала абсолютной.

Запах. Сначала вернулся он. Густой, тяжелый дух прогретой сырой земли, прелой хвои, йода, махорки и кипяченого тряпья.

Я с трудом разлепил веки. Полумрак землянки освещался лишь дрожащим желтым пламенем коптилки, сделанной из гильзы. Я лежал на нарах, на толстом слое сухих веток, укрытый чьей-то жесткой шинелью. Боль никуда не делась, но стала другой — тупой, тягучей. Она больше не разрывала на части, а глухо давила, словно мое тело обложили тяжелой мокрой ватой или пудовыми камнями. Наверное, организм просто перегорел от пережитого шока, истратив все резервы на то, чтобы выжить, и теперь равнодушно экономил оставшиеся крохи сил.

Справа послышался тихий шорох. Я скосил глаза. В крохотной землянке, наспех приспособленной под санчасть, было невероятно тесно от других раненых, лежавших чуть ли не вплотную друг к другу.

На соседних нарах лежала Лиза. Ее плечо и грудь были туго стянуты бинтами, проступившими желтоватыми пятнами сукровицы. Лицо побледнело до синевы, скулы заострились, но грудь мерно вздымалась.

Рядом с ней, примостившись на перевернутом ящике в узком проходе, сидела Зося. Она то и дело клевала носом, устало роняя голову на грудь, но тут же вздрагивала, открывала покрасневшие от бессонницы глаза и тревожно прислушивалась к дыханию раненых. Девушка держалась из последних сил, дежуря у постелей, но свой пост не бросала. На ее коленях лежала стопка чистых, приготовленных для перевязки тряпиц.

— Стёп?.. — звук был больше похож на шелест, чем на голос.

Я с трудом повернул голову. Лиза смотрела на меня. В ее запавших, потемневших глазах плескалась такая бездонная нежность и боль, что у меня перехватило дыхание. В её глазах застыла выматывающая усталость и пронзительное, почти осязаемое облегчение от того, что мы оба дышим.

— Ты живой… — выдохнула она одними губами. В этом слабом слове было столько любви и пережитого страха, что сердце болезненно сжалось.

Я хотел сказать, что на мне заживает все как на собаке, хотел улыбнуться, чтобы хоть как-то ее успокоить, но пересохшее горло свело спазмом. Превозмогая слабость, я чуть свесил с лежанки руку через узкий проход. Лиза, морщась от боли в перевязанном плече, упрямо потянулась навстречу.

Наши пальцы встретились. Ее холодная, дрожащая рука вцепилась в мою ладонь с неожиданной, отчаянной силой. Я крепко стиснул ее пальцы в ответ, боясь отпустить, словно она могла исчезнуть. В этом судорожном пожатии было всё: наш отчаянный страх потерять друг друга, горечь едва не случившейся беды и немое обещание больше никогда не расставаться.

— Командир егерей? — спросила она серьезным, холодным тоном.

— Он мёртв, — хрипло выдавил я, сглатывая сухую горечь и осторожно поглаживая большим пальцем ее холодную кожу. — Отвоевался. Второй сбежал.

Она прикрыла глаза, и напряжение, державшее ее лицо, вдруг исчезло, растаяло.

— Хорошо… — прошептала она, чуть подавшись вперед и прижимаясь щекой к краю своих лежанки, поближе ко мне. Мою руку она так и не выпустила. — Теперь всё.

За накатом землянки тяжело и монотонно шумел ночной лес. Недавний ливень сменился затяжным, нудным дождем. Внутри не было никакого ликования или чувства победы. Только сгоревшая дотла нервная система и пульсирующая в такт сердцу боль в бедре.

Но, крепко сжимая руку моей изломанной, но чудом выжившей Лизы, чувствуя ее слабое ответное пожатие, я ощущал, как внутри, разгоняя