Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

Он полез в шкаф, вытащил коробку с чистой плёнкой, начал перебирать кассеты, светить их на лампу и раскладывать по столу.

— Кит.

— М?

— Ты понимаешь, что ты сейчас сделал?

— Что?

— Ты только что при после Соединённых Штатов сказал, кто будет управлять Советским Союзом. На второй день после катастрофы. И он с тобой согласился и пошёл писать телеграмму в Госдеп. Наверняка тебя упомянет. Болен честный до невозможности.

— Медаль Конгресса дадут?

— Нет, но…

Я взял со стола пустую кассету и покрутил в пальцах.

— Мартин, я просто пересказал то, что услышал в поезде.

— Ты не просто пересказал, — сказал он. — Ты дал полный расклад. И со случайным человеком советские чиновники в поезде говорить бы не стали. Ты и тут стал почти своим.

Я посмотрел на газету Правда со своим интервью на столе Мартина. Знают…

Манхофф ещё раз посветил кассету на лампу, положил её отдельно и больше не стал спрашивать.

Я взялся за телефон, набрал приемную министра МВД. Пора ставить финальную точку.

Ответили после второго гудка.

— Приёмная министра.

Голос был другой — не тот, что в прошлый раз. Моложе.

— Это Кристофер Миллер.

Пауза. Совсем короткая.

— Здравствуйте, товарищ Миллер, — сказал голос. И вот тут я насторожился, потому что фамилию не переспросили и в списке не искали. Меня узнали сразу и по двум словам.

Значит, меня уже совсем хорошо знают.

— Хотел бы переговорить с товарищем Берией. Когда у него будет свободное время?

— Лаврентий Павлович отсутствует.

— Когда будет?

— Товарищ Берия ещё ночью вылетел военным бортом в Иркутск. — Голос был ровный и абсолютно спокойный, будто он сообщал время отправления автобуса. — Лично контролировать ход расследования обстоятельств катастрофы.

Ну конечно.

Конечно, он полетел. Кто же ещё будет «расследовать».

Председатель правительственной комиссии по похоронам, министр внутренних дел и человек, у которого в подвале на Качалова четыре дня назад обсуждали, что можно сделать с машиной на мосту.

Я даже не удивился. Я просто на секунду закрыл глаза.

— Понял. Спасибо.

— Товарищ Миллер, одну минуту. Вас ожидает заместитель министра товарищ Кобулов. Он оставил распоряжение: если вы позвоните, договориться о встрече. Когда вам будет удобно?

Я посмотрел в окно.

Отсюда, с третьего этажа посольского особняка на Моховой, до площади Дзержинского было минут двадцать пешком, если бодрым шагом и через Театральный проезд.

Погода, между прочим, стояла хорошая. Солнечная Москва, может удастся мороженного купить по дороге…

— Да прямо сейчас, — сказал я. — Чего откладывать…

Пауза на том конце была подлиннее.

— Сейчас? Одну секунду.

Трубку прикрыли рукой. Я услышал приглушённые голоса — кто-то с кем-то советовался.

— Товарищ Миллер? Ждём вас. Пропуск будет заказан. Подъезд с Фуркасовского.

— Знаю. Спасибо.

Я положил трубку.

За окном по Моховой шла женщина с бидоном, стояла очередь у булочной и мальчишки гоняли какую-то тряпку вместо мяча.

Двадцать минут пешком.

Я взял плащ.

Глава 3

Пропуск действительно был заказан.

Охранник на Фуркасовском сверил фамилию, вызвал сопровождающего по телефону. И меня повели тем же маршрутом — лифт, коридор, поворот, ещё коридор. Только на этот раз лейтенант шёл быстрее и не останавливался у поворотов. Да и встречных никого не было. Мне стало интересно, а правда ли Есенина пускали на экскурсию во внутреннюю тюрьму Лубянки? Или вранье? Вроде бы он хвастал дамочкам, что Блюмкин по первому звонку приглашал его на расстрелы белогвардейцев. Представляю себе лицо Берии, если я тоже попрошусь на экскурсию по Госужасу…

Кабинет Кобулова был этажом ниже бериевского и вдвое меньше. Но все-равно большой.

И совершенно другой.

Зелёное сукно на месте, сейф на месте, портрет Ленина на месте — но на длинном столе для совещаний, в дальней его половине, было накрыто.

Не закуска, а стол. Скатерть, тарелки, вилки, хрусталь. Тонко нарезанная осетрина, буженина, лимоны кружками, зелень, сыр, солёные грузди в отдельной миске, тарелка с чем-то тёмным и глянцевым, что оказалось потом маринованным чесноком. Хлеб. Две бутылки.

Кобулов встал из-за письменного стола и пошёл ко мне с распахнутыми руками.

— Кристофер! Дарогой! Как я рад тебя видеть…

И обнял!

Меня, честно говоря, качнуло. В нём было килограммов сто двадцать, и обнимал он как медведь на ярмарке — от души и с полным отсутствием сомнений в том, что мне это приятно. А ведь он говорит без акцента, чисто. Зачем играет этого радушного кавказца?

— Богдан Захарович…

— Богдан! Просто Богдан. Мы с тобой в бане вместе сидели, какой я тебе Захарович. — Он развернул меня за плечи к столу. — Садись, садись. С дороги, голодный, я знаю.

— Я не голодный.

— А я вот уже аппетит нагулял, давай перекусим, выпьем…

Спорить было бесполезно.

Он сел напротив, взял одну из бутылок и повернул этикеткой ко мне.

— Смотри.

Тёмное стекло, простая наклейка. «Двин».

— Коньяк, — сказал Кобулов. — Армянский. Пятьдесят градусов, выдержка десять лет. Пять звезд. Слышал про такой?

— Не слышал.

— Ай. — Он поцокал языком. — Это, дорогой, тот самый коньяк, который Хозяин каждый год отправлял в Лондон Черчиллю. Ящиками. Черчилль его на конференции в Тегеране попробовал, потом написал письмо, попросил, и с тех пор ему возили. Говорят, он его каждый день пил.

— И до сих пор возят?

Кобулов замер на полсекунды с бутылкой в руке.

— Нет, — сказал он. — Не возят

— Почему?

— А ты про речь в Фултоне не слышал?

— Нееет

— Эх, молодежь… Был Черчилль нашим другом, а стал врагом. Железный занавес, сдерживать СССР… А как нас сдержишь? Мы первая страна, вставшая на коммунистический путь развития! За нами будущее.

И разлил.

Напиток был тёмный, почти чёрный, и пах невероятно — сухофрукты, ваниль, что-то дымное. Я в коньяках не разбираюсь, но этот был хорош, у Черчилля был отличный вкус.

— С этим сортом еще одна смешная история была, дарагой.

— Какая?

— Уже к Потсдаму готовимся, сложные переговоры, письмо, от Черчилля. Как мол так, Двин испортился? Хозяин Лаврентия вызывает, разберись!

— Он действительно, испортился? — мне стало любопытно

— Да, градус упал. Но вождь вина пил, коньяки не очень любил. Вот и прошляпили.

— Что прошляпили?

— Дам там Саркисяна посадили в Армении. А он главным технологом завода был, от него весь вкус