Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

— И что же?

— На следующий день выпустили, сам телеграмму в управление АССР посылал.

Кобулов поднял рюмку.

— Значит, так. Первый тост.

Он встал. Я тоже начал вставать, он махнул рукой — сиди.

— Пью за нашего друга. За друга Советского Союза. — Он смотрел на меня без всякого паясничанья, и лицо у этого громилы было совершенно серьёзное. — Ты, Кристофер, за одну неделю сделал для наших двух стран больше, чем все твоё посольство за четыре года.

— Богдан…

— Тост говорю я. — Он поднял рюмку выше. — За тебя. И за нашу дальнейшую дружбу. Чтобы она была долгой.

Чокнулись, выпили.

Пошло легко и тепло, и я почувствовал, что после всех этих траурных мелодий, это ровно то, что нужно.

Кобулов крякнул, подцепил вилкой груздь, съел, тут же разлил еще по одной. И полез рукой во внутренний карман кителя.

— И прими в знак этой дружбы.

Он положил на скатерть коробочку.

Небольшая, красная, обтянутая коленкором. Я открыл.

Внутри, в углублении из белого атласа, лежала звезда.

Рубиново-красная эмаль, пять лучей, посередине серебряный красноармеец с винтовкой. Внизу буквы.

Я знал, что это. Такое ни с чем не спутаешь. Но надо проявить уважение, спросить.

— Богдан, что это?

— Орден Красной Звезды, — сказал Кобулов. — Указ Президиума Верховного Совета от девятого апреля.

Я поднял на него глаза.

— От девятого?

— От девятого, — подтвердил он ровно. — Подписан утром.

То есть за несколько часов до того, как самолёт Хрущева и Маленкова зашёл на посадку под Иркутском. Или после. Кто теперь разберёт.

— Указ закрытый, — продолжал Кобулов. — Не подлежит опубликованию. В газетах его не будет, орденскую книжку тоже не даю. Носить не надо, показывать не надо, вообще никому не говори.

Я держал коробочку и представлял себе лицо сенатора Маккарти, если ему когда-нибудь положат на стол информацию. А кто у нас кладет ее? Гувер! Вот с ним надо все сразу и обкашлять по приезду.

— Спасибо, — сказал я.

Потому что отказаться было нельзя. От такого не отказываются, тем более в этом кабинете и после такого тоста. Может сказать «Служу Советскому Союзу?». Нет, это будет, как будет говорить молодежь в будущем, кринж.

Выпили по второй.

После нее он придвинул к себе лист бумаги, взял карандаш и что-то написал.

Потом развернул лист ко мне.

Семь знаков. Две латинские буквы и пять цифр.

NY 77777

Я посмотрел и не понял.

— Это что?

— Это подарок получше ордена, — покивал Кобулов. — Запомни. Прямо сейчас запомни, наизусть.

— Это же нью-йоркский номер.

— Он самый, — согласился он.

— Он очень простой — пожал плечами я — Запомнить легко. А что это?

— Пиццерия, — сказал Кобулов.

Я моргнул.

— Что?

— Пиццерия. С доставкой. Хорошая, между прочим, я слышал, там неаполитанцы работают.

Он подвинул лист ближе.

— Слушай внимательно, Кристофер. Если тебе что-нибудь понадобится. Что угодно. Любая услуга — понимаешь, любая, — ты берёшь телефон и звонишь по этому номеру. Называешь себя. Называешь свой адрес. И заказываешь пиццу пепперони 14 дюймов. Это крупная.

— Пепперони.

— Ее, — повторил он серьёзно, как повторяют пароль. — Не Маргариту, не с грибами. Пепперони. Через полчаса приедет доставщик. Это будет наш человек. Скажешь ему, что нужно. Он поможет.

Я сидел и смотрел на семь знаков на листе бумаги. Было очевидно, что советская разведка работает в Нью-Йорке. Легальная резидентура, нелегальная, черт их там разберет…

Одно дело знать. Другое — сидеть на Лубянке, пить армянский коньяк и получать номер телефона.

— Богдан, а что значит любая услуга?

— То и значит.

— Совсем любая?

Кобулов посмотрел на меня поверх рюмки.

— Всё, что в наших силах, — сказал он. — Так распорядился Лаврентий Павлович. Дословно: если нашему американскому другу что-то понадобится там, умри, но сделай.

Я откинулся на спинку стула.

Вот оно, значит, как.

Мне только что вручили не орден.

Мне вручили обязательство, и обязательство двустороннее.

И самое поганое, что отказаться я не мог. Помощь и правда может понадобится.

Номер я запомнил с первого раза. Пять семёрок, попробуй забудь. Небось рекламный, спецом купили.

— Запомнил? — спросил Кобулов.

— Да.

— Повтори.

Я повторил.

Он кивнул, взял лист, поднёс к пепельнице и чиркнул спичкой. Бумага занялась, свернулась и стала чёрной.

— Вот и хорошо, — сказал он и налил по третьей — Поздравляю с орденом. Знаешь скольким иностранцам его вручили?

— Скольким?

— Трёмстам тридцати двум.

Это значит, что я три тройки.

Выпили.

После третьей Кобулов положил обе ладони на стол и посмотрел на меня уже совсем по-домашнему.

— Слушай, дорогой. А могу я ещё что-нибудь для тебя сделать? Прямо сейчас, пока ты тут. Говори, не стесняйся.

И вот тут я задумался всерьёз. В голове щелкал калькулятор иностранцев с Красной Звездой. Я сосредоточился.

У меня в кармане лежала пачка рублей, которых я так и не потратил.

И у меня в этой стране осталось три женщины. Тройки меня просто преследуют!

Одна перешивает единственное выходное платье и ни разу в жизни не пробовала чёрную икру. Вторая ходит в ситцевом платье с двадцатью тремя пуговицами и штопаной комбинации. Третья сильно любопытная и поэтому поехала на дачу в Сокольники.

Зачем мне рубли в Штатах?

— Я хочу купить подарки, — сказал я. — У меня остались лишние рубли.

Кобулов просиял так, будто я сделал ему лично огромное одолжение.

— Ай, хорошо! Ай, как хорошо! Правильно! — Он хлопнул ладонью по столу. — Мужчина должен дарить подарки, иначе зачем он мужчина. Кому?

— Не важно.

— Понял, не спрашиваю. — Он подмигнул. — Значит, так. Пойдешь на Петровку. Знаешь Петровку?

— Найду.

— Там Главювелирторг. Магазин. Я сейчас позвоню, скажу, что зайдёт наш человек, Мельников. Милл это же мельница?

— Да

— Тебя встретят, откроют, что надо, покажут из запасников — там такое лежит, чего в витрине никогда не бывает.

— Хорошо. Сколько у меня примерно…

— Денег не надо, — замахал руками Кобулов — Подарок!

Я поставил рюмку.

— В смысле?

— В прямом. Выбирай, что понравится.

— Богдан, подожди. Это же магазин.

— Магазин, — согласился он.

— Государственный.

— Государственный.

— И я просто прихожу и беру?

— И просто приходишь и берёшь, — сказал Кобулов