Графиня де Монферан - Полина Ром

Поэтому почти всю дорогу внутри маленького холодного экипажа царило тяжёлое натянутое молчание. Господин секретарь искренне пытался помочь женщинам перенести этот путь легче, в меру возможностей заботился об их удобствах, но делал это с такой оглядкой на хозяина и так трусливо нервничал, что даже помощь его становилась натужной и не слишком приятной.

А Николь с сожалением размышляла о том, вспомнит ли осенью о её существовании принцесса Евгения. И если вспомнит, то сочтёт ли нужным потребовать у графа, чтобы на зимний сезон он привёз жену в Парижель.

Её жизнь в столице была пусть и не слишком весёлой, но, по крайней мере, достаточно безмятежной. Последние месяцы граф боялся её оскорблять и унижать, и она прожила их в тишине и мире. Но с отъездом наследника престола муж решил, что теперь пришло его время, и, как все жалкие и мелочные люди, испытывал искреннее удовольствие, унижая жену. Вряд ли в землях графа что-то пойдёт по-другому.

Николь размышляла о том, как она может вернуть их отношения к прежнему нейтралитету, и пока, увы, не находила выхода. По местным законам муж был в своём праве, а заступников у неё не было.

Особенно шокировавшая мадам Жюли история произошла за четыре дня до приезда. Кто знает, что именно не поделил граф со своей любовницей, чем она его прогневала, но, желая выказать ей своё неудовольствие, он остановил карету прямо посередь дороги, что-то приказал лакею, и его экипаж тронулся. А белокурую красавицу лакей проводил к экипажу Николь, помог подняться по ступеньке и захлопнул за ней дверь.

Дальше вновь ехали молча: месье Шерпиньер с бордовыми от неловкости щеками, сидящая рядом с ним молодая женщина, которая вытирала белой перчаткой разбитую нижнюю губу, распухающую на глазах, шокированная мадам Жюли, которая даже поддернула подол платья, дабы вновь прибывшая не зацепила её своими юбками, и Николь, которая посмотрела на побитую блондинку с сожалением, но заговорить так и не осмелилась.

Немного успокоившись и поняв, что губа больше не кровоточит, Ингрид затихла на своём месте, прекрасно понимая, что думают о ней соседи. В какой-то момент она подняла глаза и столкнулась взглядами с юной графиней. К удивлению блондинки, дама не стала морщить нос и выказывать своё омерзение, а робко и сочувственно улыбнулась любовнице мужа.

Компаньонка графини тут же откашлялась, недовольно нахмурив брови, и укоризненно посмотрела на хозяйку. Не желая подставлять графиню, Ингрид постаралась больше не встречаться с ней взглядами, разглядывая скучные пейзажи за окном. Но жалость и сочувствие молодой дамы чем-то зацепили белокурую красавицу.

Вечером граф, привычно заняв лучшую комнату в придорожном трактире, потребовал любовницу к себе, и с утра она снова ехала в его экипаже.

* * *

В дороге Николь видела несколько замков и дворцов, да и имела уже возможность оценить великолепие дворца королевского, но жилище графа искренне потрясло её. Это был огромный, просто огромный семибашенный замок с таким количеством комнат, залов и переходов, лестниц, потайных каморок и заброшенных частей, что здесь вполне мог бы разместиться небольшой городок тысяч на пять-шесть жителей.

То крыло, в котором, пусть и временно, только в летний сезон, проживал граф, блистало чистотой, золотом и огромными стёклами. Николь видела его только мельком, когда лакей распахнул роскошные резные двери, встречая хозяина.

Её же слуги отвели в комнату одной из башен. Комнату чистую и даже проветренную, но холодную и довольно убогую. И вряд ли раболепно кланяющиеся слуги были виноваты в этом. Скорее всего это был приказ графа, только уточнять у него никто не рискнул. Месье Шерпиньер распорядился, чтобы все сундуки и вещи госпожи графини и мадам Жюли были перенесены в башню, а затем, несколько раз извинившись, исчез в глубинах замка. Туда же, в эту раззолоченную роскошь, слуги торопливо сносили сундуки самого графа и Ингрид.

Наконец-то Сюзанна, которая всю дорогу тряслась где-то в последней телеге с остальными слугами, смогла оказать помощь графине. Девушке и самой досталось в дороге: никто не заботился о том, чтобы лакеев и камеристку хорошо кормили или хотя бы предоставили им тёплую воду для мытья. Да и ночевать приходилось, как правило, где-нибудь на сеновале или в конюшне.

Девушка была изрядно замотана дорогой, выглядела как замарашка из-за мятой и грязной одежды, и от неё ощутимо пахло нечистым телом. Но Николь понимала, что и сама она выглядит ненамного лучше, а обмыться за всю дорогу ей довелось только два раза. Потому, глянув на Сюзанну, она тихо сказала:

— Что ж, дорогая моя… Нам нужно постараться устроиться здесь максимально удобно. Для начала — сходи и найди кухню, поговори с местными горничными и узнай, где и как можно помыться. Спроси, где находится прачечная, и приготовь в стирку одежду, не забыв и свою собственную. У тебя же есть во что переодеться?

— Есть, госпожа, есть… Жаль только, что выгляжу я не как камеристка графини, а как уличная побродяжка.

Сюзанна оглядела комнату гораздо внимательнее, чем графиня, и со вздохом сообщила:

— У вас, ваше сиятельство, по крайне мере хоть камин есть. А вот в комнате мадам Жюли и того нет.

— Не отчаивайся, Сюзанна. Мы постараемся наладить в нашей жизни всё, что возможно, — со вздохом ответила Николь.

Камеристка убежала, а графиня осмотрела узкую деревянную кровать с тюфяком, застеленную грубым холщовым бельём, единственное небольшое окно, практически тонущее в толще каменной стены, изрядно облупившуюся побелку и грубый деревянный стол с двумя скамейками. Всё это даже напомнило ей замок Божель, и она со вздохом призналась себе, что от чего ушла — к тому и вернулась.

«Вряд ли мне позволят здесь работать и зарабатывать, но, надеюсь, хотя бы кормить будут досыта… а потом я сойду с ума от безделья…» — пессимистично подумала она.

Понимая, что Сюзанна ушла надолго, Николь робко выглянула в коридор и попыталась сообразить, где разместили мадам Жюли. Дверь в свою комнату она оставила открытой, чтобы не потерять ориентир. Прошла немного в сторону лестницы, но здесь на всех дверях висели замки. Вернулась назад и пошла в другую сторону…

Замок, между тем, жил своей странной жизнью. Где-то далеко-далеко перекрикивались люди. Слов было не разобрать, но казалось, что они ругаются. Гулко хлопнула дверь — непонятно какая, — и Николь вздрогнула от резкого пугающего звука. Наконец, ей попалась комната, куда вход был слегка приоткрыт, и она, аккуратно постучав костяшкой пальца о косяк, позвала:

— Мадам Жюли? Вы