Единственная для звездных адмиралов - Алиса Линд

Они тоже в изоляции? Их разоружили? Арестовали, как меня? Или отпустили с миром, как будто и не было той боли, с которой они отдавали меня в руки службы безопасности Сеорина?

Я чувствовала, как они ломаются внутри. Это было физически ощутимо — как будто связь затрещала от натяжения. Сначала — ярость. Потом — бессилие. Потом… глухая тишина. От этого мне хуже, чем от наручников. Хуже, чем от холода камеры, в которую меня заводят.

Камера — темный каменный мешок. Света нет, как и окон. Всё до отвращения холодное. Как в животе у трупа. В углу — я нашла на ощупь крошечный встроенный санузел. Лежанка — тонкий синтетический матрас прямо на ледяном полу. Ни подушки, ни одеяла. Ни стула. Ни черта.

Ничего, что дало бы мне хоть какую-то власть над реальностью.

Я опускаюсь на край лежанки. Холод от поверхности пробирает сквозь тонкие брюки. Наручники сняли, но свободы от этого не прибавилось. Ни голоса. Ни возможности писать.

Я не просто арестована. Я стерта.

И что самое странное — меня никто не допрашивает. Ни вопросов. Ни протоколов. Ни угроз. Я просто жду. Как будто всё уже решено. Как будто суд — это формальность.

Время я не отслеживаю. Только сижу и смотрю в одну точку. Не знаю, сколько проходит до момента, когда в камере зажигается тусклый свет и дверь вдруг отщёлкивается. Не шипит. Не гремит. Просто щёлк — и внутрь входит высокий гнар.

На нем серый дорогой костюм. Лакированные ботинки. Идеальная осанка, как у офицера, не забывшего свою военную школу. Волосы — убраны в толстую светлую косу. Не белую, как у Люка, а цвета пепельного золота. Идеально уложена, ни одного выбившегося волоска.

Глаза светло-серые. Но ледяные. Абсолютно лишённые эмоций. Холод живого хищника.

Он входит один. Только на мгновение вместе с ним заскакивает щуплый охранник в черном и ставит ему стул. Гнар медленно присаживается и вынимает из кармана небольшой предмет, вроде брелока для гравимобиля. Нажимает на него, и на корпусе загорается красный огонек. Похоже, искусственные помехи, защита от прослушек.

Здесь только я и он. В полной изоляции. И судя по его размеру, если он захочет меня прикончить, я ему ничего не сделаю.

Мужчина смотрит на меня как на раздражающий сбой в работе. Как на задачу, которую надо устранить.

— Ты, конечно, могла бы дожить до конца своих дней, Шивон, — говорит он тихо, ровно. Будто читает лекцию. — Где-нибудь на задворках Вселенной. Работать в лаборатории. Делать свои игрушки. Забавлять третьесортных научных деятелей.

Я не двигаюсь. Лицо — маска. Но внутри всё горит. А ледяная рассчетливость в его глазах холодит кровь.

— Забавно, что некоторые беглецы думают, что у них ещё есть выбор, — продолжает он, плавно сцепляя руки на груди. Пауза. Он не повышает голос, даже не меняет интонации.

— Не бойся, это не допрос, — в его голосе появляется опасная доброта. — Я не стану использовать против тебя ничего, чтобы ты тут ни сказала.

Я молчу и даже не пытаюсь показать, что не могу говорить. Ему не нужны мои слова. По правде сказать, я вообще теряюсь в догадках, что может быть нужно человеку такого полета. Он явно из высокопоставленных членов общества.

— Ты молчишь. Это… освежает, — он кривит губы в жестокой кощунственной улыбке. — Не люблю лишние слова. Но, надеюсь, ты умеешь слушать.

Он медленно, театрально достаёт из внутреннего кармана наладонный планшет. Сжимает в руке. Не разблокирует. Просто держит — как символ власти.

— Адмиралы Савирон и Тайрон считают, что ты… потенциально полезна, — Он делает ударение на последнем слове. Его вкрадчивый тон забирается с трением наждака. — Я не из тех, кто с ними согласен. Таких, как оказывается, и вовсе нет. Террористка, виновная в смерти более тысячи человек на Крастер-6, должна понести наказание, какой бы полезной она ни казалась!

Он встаёт. Делает несколько шагов по камере. Словно обходит свою территорию.

— Ты слишком много наследила. Слишком долго бегала. Ты слишком опасна.

Затем останавливается и оборачивается через плечо:

— Тихих гениев любят, а бунтарей — ликвидируют.

Улыбается мягко, почти дружелюбно. Сообщая мне о том, что меня убьют. Что он за изверг⁈

— Тебе повезло, — он подходит к двери. — У тебя будет три минуты славы. Сегодня. Через несколько часов, когда соберется закрытое судебное заседание.

Разворачивается к выходу, добавляя напоследок:

— Быстрый суд — лучше, чем пожизненное в камере. Разве нет? — бросает на меня последний взгляд с поднятыми бровями. — Только не переживай. Я лично прослежу, чтобы тебе ввели смертельную инъекцию.

Он выходит, а следом входит охранник и забирает стул. Дверь закрывается с глухим щелчком. Свет гаснет.

А я сижу. Сердце долбит в грудь. Поднимается тошнота. Ноги ватные. Внутри всё дрожит.

Бежать. Бежать или умереть. И другого пути нет.

46. Шивон

Свет в камере давно погас. Вокруг густая тьма. Я лежу на боку, свернувшись калачиком, но не сплю. Просто считаю удары сердца. Как будто если досчитаю до нужного — что-то изменится. Но не меняется. Меня уже приговорили. Осталось дождаться, когда исполнение будет приведено в силу.

Всё тело болит от холода, от страха, от сдавленного внутри крика. Я чувствую себя зверем в клетке. Даже не зверем — выброшенным мусором. Но… я жива. Пока жива.

Я не хочу умирать. Но как я могу избежать казни? Как отсюда сбежать?

Внутри под ребрами поднимается горячая волна гнева. Животная, неостановимая. Я не умру здесь! Не сдамся! Не позволю какому-то самодовольному чиновнику из «верхов» лично «проследить» за моей смертью.

Меня будто на пружинах подбрасывает с тонкого матраса. Не может быть так, чтобы отсюда было не выбраться.

Пол снова холодный и будто влажный. Подошвы кроссовок скользят. Ладони дрожат. Я опираюсь на стену, веду по ней рукой — пальцы нащупывают соединения. Блоки.

Один… второй… третий…

Что это?

Под подушечками вертикальная шире, чем стыки между блоками, выемка в стене. Веду по ней пальцами — очерчивает квадрат сантиметров тридцать по стороне. Внутри ровная панель. Это… крышка! Я сразу вспоминаю свою лабораторию. Там были такие. Это ревизионная заглушка. Никаких болтов. Гладкое соединение. Наверное, никто не считает, что отсюда можно сбежать.

Я цепляюсь пальцами за щель. Тяну. Бесполезно. Снова. С усилием, впиваюсь ногтями до боли. Руки соскальзывают, пара ногтей люто саднит, похоже, вырваны. Панель не поддается. Пот стекает по вискам. Руки начинают трястись. Я только понадеялась на шанс спастись, и ничего?

От усталости прижимаюсь плечом к краю — и ухо улавливает тихий щелчок.