1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

разложил перед собой ключи и замер. Я смотрел на него и думал — вот человек, который нашёл своё место в жизни. За этой конторкой, среди запаха сырой бумаги и горячего сургуча, с этой связкой железа перед собой, он был счастлив. По-настоящему. Не той дурацкой улыбкой, которой он скалился на таможенников, а чем-то глубоким, спокойным, что редко пробивалось у него наружу.

— Хорошо, — сказал он, оглядывая полки. — Теперь осталось найти клиентов.

— Клиенты будут, — ответил я. — Я займусь птицами. Ты сиди здесь, слушай, смотри, запоминай.

Жак кивнул и принялся перебирать ключи, перекладывая их с места на место, как шахматные фигуры. Я оставил его за этим занятием и поднялся на второй этаж. Там была моя комната. Я выбрал этот дом ещё и потому, что из окна второго этажа просматривалась вся улица. Каждый, кто подходил к нашей двери, попадал в поле зрения за двадцать шагов. Оттуда было отлично видно кто идёт ровно, не сворачивая, кто петляет, заглядывая в окна, кто останавливается поговорить с соседями.

Узкая кровать стояла у стены — соломенный тюфяк, суконное одеяло. Стол у окна. На столе — чернильница, бумага, несколько книг, которые я взял с собой из Амстердама. Больше мне ничего не требовалось.

Я постоял у окна, глядя на улицу. Внизу кузнец лупил молотом по заготовке, и каждый удар отдавался в стенах. Мимо прошла женщина с корзинкой угля. Двое парней в кожаных фартуках тащили связку стволов. Никто не смотрел на наш дом. Пока.

На четвёртый день я поехал за город. Голубятник, которого рекомендовал Анри Дюпон, жил на северном склоне, выше по реке, где дома редели и начинались поля. Дорога вилась между огородами, обсаженными чахлыми деревьями, и вывела к одинокой усадьбе, окружённой высоким забором.

Я постучал. Хозяин открыл дверь не сразу, сперва в калитке приоткрылось маленькое окошко, оттуда глянул глаз, оглядел меня. Потом заскрежетал засов.

Передо мной стоял старик. Лет шестидесяти, сухой, жилистый, с кожей, продубленной ветрами, чем-то похожий на самого Дюпона. Одет он был в простой серый балахон, подпоясанный верёвкой. На ногах — стоптанные башмаки.

— Чего надо? — спросил он по-французски, но с таким валлонским выговором, что я едва понял его.

— Я от Анри Дюпона, — сказал я и протянул ему письмо.

Он взял бумагу, отодвинулся на шаг, чтобы свет падал сбоку, и принялся читать. Читал он медленно, шевеля губами, как человек, которому грамота даётся нелегко, но который знает цену написанному. Он дошёл до подписи, хмыкнул. Поднял на меня глаза.

— Анри пишет, что ты надёжный.

— Так и есть.

— А я почём знаю?

— Ну так это только в деле увидеть можно, — ответил я.

Он смотрел на меня долго. Я стоял под его взглядом и старался не отводить глаза. Где-то гудели голуби, десятки птиц, воркование, хлопанье крыльев. Пахло птицей, зерном и сухим деревом.

— Заходи, — сказал он наконец и посторонился.

Мы прошли во двор. Голубятня стояла в глубине, это было двухэтажное строение из потемневшего дерева, с сетчатыми окнами и множеством летков. Птицы сидели на крыше, на жёрдочках, на подоконниках, и смотрели на нас круглыми глазищами.

— Красиво, — сказал я.

— Красиво, — согласился старик. — Только они не для красоты. Для дела.

Он повёл меня в дом. Внутри было чисто, пахло травами и воском. Мы сели за стол, и он разлил по кружкам что-то кисловатое, похожее на сидр.

— Четыреста в год, ваших голландских гульденов, — сказал он без предисловий. — За это я выделю вам птиц, буду их кормить, лечить и всё такое. Ваши люди могут приезжать когда хотят, забирать почту, отправлять. Я не лезу в ваши дела. Вы не лезете в мои.

— Дорого, — сказал я.

— Недорого, парень, — возразил он. — Это Льеж. Ты цены видел? Здесь всё дорого. Уголь дорого, железо дорого, люди дорого. А я лучший в округе. Анри не стал бы слать к первому встречному.

Я помолчал, глядя в кружку.

— Триста пятьдесят, — сказал я.

Он усмехнулся. Усмешка всего на секунду искривила его рот и пропала.

— Триста восемьдесят, — ответил он. — И каждое воскресенье ты лично привозишь мне табак. Хороший, не тот, что курит матросня в порту.

Я подумал.

— Идёт, — сказал я.

Он кивнул, протянул руку. Мы пожали друг другу руки — купеческий обычай, который тут знали так же хорошо, как и в Амстердаме.

— Куда вы будете отправлять птиц? Их ведь ещё обучить надо, — спросил он.

— В Неймиген, это примерно пятнадцать голландских миль отсюда по прямой. Не знаю, сколько будет в ваших местных лье. В общем, три часа полета для птицы.

Старик подумал, глядя куда-то поверх моей головы.

— А что там внизу, чьи земли? — спросил он наконец.

— Имперские, нейтральные. Аахен, Юлих, Клеве.

— Хорошо. Недели за три наладим маршрут.

Я допил сидр и встал. У двери обернулся.

— Как вас хоть зовут?

Он помолчал. Потом ответил:

— Матье.

— Приятно познакомиться. Я Бертран.

— Я знаю, — ответил Матье. — Прочёл в письме.

И закрыл за мной калитку. Я ехал назад в Льеж, и в ушах ещё гудели голуби. Город внизу дымил, грохотал, жил своей железной жизнью. А я думал о том, что теперь у нас есть всё. Контора. Голубятник. И целый город оружейников, которым нужна быстрая весть.

В контору я вернулся под вечер. Жак сидел за своим столом, перед ним лежала раскрытая книга Вийона и кружка пива. Ключи поблёскивали в свете свечи.

— Ну? — спросил он, поднимая глаза.

— Триста восемьдесят в год, — сказал я. — И табак по воскресеньям.

— Дёшево, — удивился Жак.

— Я поторговался.

Он хохотнул, отхлебнул пиво и произнёс заговорщицким голосом:

— Смотри, что старина Жак добыл для нас в твое отсутствие.

И протянул мне бумагу солидного вида, с подписями и сургучными печатями.

— Что это?

— Это? Это бумага о том, что сегодня в славном городе Льеже открыта почтовая контора. Владелец — Жак Левассёр. Налоги уплачены за полгода вперёд. Всё честь по чести.

— И как, интересно тебе это удалось? — такой прыти от Жака я не ожидал.

— Поговорил с местными. У них тут всё просто. Всё решают деньги. Хочешь контору — идешь и оформляешь патент, платишь сколько надо и дело сделано. Ждать вообще ничего не надо, всё под рукой.

— Да ты просто чёртов гений.

— Ага, я знаю, — ответил он и уткнулся обратно в книгу.

Я поднялся к себе, лёг на кровать и долго смотрел в потолок, слушая, как внизу грохочет кузница.

Глава 13

На постоялом дворе «Три молотка» кормили сносно, поили дёшево и не задавали лишних вопросов.