1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

нужно по два-три письма в неделю. Они заплатят и десять гульденов за письмо, если увидят в этом толк. Сотня писем в неделю это тысяча гульденов. А если наладить ещё и срочные вести о ценах и потребностях в оружии, представьте себе, какое это золотое дно.

Мадам Арманьяк молчала. Секунду. Две. Три. Я слышал, как тикают где-то в глубине лавки старые напольные часы. Слышал, как ветер бросает горсть дождя в оконное стекло.

— Вы всё сказали? — спросила она наконец.

— Всё.

Она помолчала ещё немного. Потом взяла с конторки очки, повертела в пальцах, словно раздумывая, надеть их снова или нет.

— Местер де Монферра, — сказала она ровно. — Вы умный молодой человек. Я это поняла, едва вас увидела. Но умные молодые люди часто путают цифры на бумаге с настоящими деньгами.

Она отложила очки.

— Льеж — это епископство. У него свой владыка, свои законы, свои порядки. Чтобы поставить там голубятню, открыть контору, для всего этого нужно разрешение. Чтобы получить разрешение, нужны люди, которые замолвят за вас слово. У нас есть люди в Провинциях. А в Льеже?

Я ждал этого вопроса. И приготовил ответ.

— Я говорил с Анри Дюпоном, нашим главным голубятником. Он знает многих своих коллег, не только в Голландии. У него есть человек на примете в самом Льеже. Анри готов написать рекомендательное письмо и поручиться за нас. Кроме того, я взял на себя смелость переговорить с нашими клиентами, представителями оружейников. Они в восторге от моей идеи. Вот их рекомендации, — я протянул ей бумаги.

Мадам Арманьяк чуть склонила голову набок, не спеша надела очки и просмотрела рекомендации.

— Что же. Я вижу, вы подготовились.

В её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или мне показалось.

— Допустим, — произнесла она после паузы. — Допустим, что вы правы. Допустим, мы ставим голубятню в Льеже, находим оружейников, готовых платить. Кто будет там всё организовывать и управлять отделением?

— Я, — сказал я.

Она подняла бровь.

— Вы собираетесь бросить Амстердам?

— В Амстердаме у меня всё налажено. Контрактами занимается Ламберт ван Остендейк, не думаю что ему потребуется моя помощь. А я смотрю в будущее и собираюсь расширять дело, — поправил я её. — Наша почта должна быть в каждом городе, где пахнет деньгами.

Она смотрела на меня долго. Очень долго.

— Когда вы намерены ехать? — спросила она.

— На этой неделе.

Она кивнула, вытащила из конторки красиво перевязанный лентой сверток и протянула мне.

— Это кружево, подарок женщине, которой вы захотите сделать приятно. Умные мужчины иногда забывают, что женщинам нужны не только деньги.

Я взял кружево. Оно было почти невесомое, и стоило, наверное, как хороший камзол.

— Значит, вы одобряете мою идею? — спросил я.

— Одобряю. Вы умеете видеть перспективы, Бертран, — ответила мадам Арманьяк.

Она сняла очки, словно давая понять, что разговор окончен.

— Но у меня будет условие, — добавила она словно между прочим. — В ваше отсутствие за нашей почтой я буду присматривать сама. А Жак поедет с вами, ему все равно где читать Вийона. Это не обсуждается.

Когда я закрывал за собой дверь, колокольчик звякнул коротко, но уже будто бы одобрительно. Или мне опять показалось.

В день отъезда я проснулся оттого, что Катарины не было рядом. Рука потянулась на другую половину кровати, просто так, спросонья. Простыня была ещё тёплая, но уже пустая. Я открыл глаза. Катарина стояла у окна. Смотрела на канал. На ней была длинная теплая сорочка, сверху накинута шаль.

Я смотрел на неё и думал — вот это я могу потерять. Не в переносном смысле — в прямом. Могу не вернуться, и она будет стоять у этого окна каждое утро и смотреть на воду, только уже без меня.

Она услышала, что я не сплю, но не обернулась.

— Ты сегодня едешь.

— Да.

Она кивнула. Помолчала. Потом сказала, всё так же глядя на канал:

— Я не буду спрашивать, зачем.

Я сел на кровати. Слова застряли где-то в горле. Я хотел сказать: «Я сам не знаю». Хотел сказать: «Меня заставили». Хотел сказать: «Если бы я мог выбирать, я бы выбрал тебя». Но я ничего не сказал.

Она обернулась, посмотрела на меня в упор, и в её серых глазах не было ни страха, ни жалости к себе. Только вопрос, который она никогда не задаст. Я видел его там, в глубине. «Зачем тебе всё это?»

На него я не мог ответить.

— Я сделаю кофе, — сказала она и вышла из спальни.

Я сидел на кровати и смотрел на дверь, за которой она скрылась. Внутри, в груди засело что-то тяжёлое. Злость. Злость на себя. На дурацкую жизнь, в которой приходится выбирать не то, что хочешь Или не приходится, а за тебя выбирают другие.

Я быстро умылся, натянул одежду. Когда я спустился, она стояла у стола. На столе — две чашки с кофе, хлеб, масло, сыр. Обычный завтрак. Как будто это было самое обычное утро.

Мы сели друг напротив друга. Она пила кофе маленькими глотками, глядя куда-то мимо меня. Я смотрел на неё. На её руки. На пальцы, обхватившие чашку. На то, как падает свет на её волосы.

— Катарина.

Она подняла глаза.

— Я вернусь.

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом уголки её губ дрогнули — не улыбка, что-то другое, горькое.

— Ты не можешь это обещать.

— Могу.

— Не можешь, — повторила она спокойно. — Ты не знаешь, что там. И я не знаю. Поэтому не обещай.

Я молчал. Потому что она была права.

Мы допили кофе. Она встала, убрала чашки. Я сидел и смотрел, как она двигается по кухне. Каждое движение — плавное, неторопливое, будто она растягивает время. Будто не хочет, чтобы эта минута кончалась. Я подошёл к ней. Взял за руку. Развернул к себе.

— Я не хочу уезжать.

Она посмотрела мне в глаза. В её взгляде было всё сразу — и тепло, и горечь. И ни одной слезы.

— Знаю, — сказала она тихо. — Но ты уедешь.

Она провела ладонью по моей щеке. Медленно. Так, как будто запоминала меня на ощупь.

— Ты какой-то чужой сейчас, — сказала она. — Я не люблю этого Бертрана.

— Я тоже его не люблю.

Она усмехнулась. Чуть-чуть.

— Тогда возвращайся быстрее.

Я стоял и смотрел на неё. Она стояла и смотрела на меня. В доме было тихо. Только чайки орали за окном да где-то далеко стучал молот по железу. Я поцеловал её на прощание. Шагнул к двери. Открыл. На пороге обернулся. Она стояла там же, где я её оставил. Свет падал