1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

грязи и воды. Я купил себе новые сапоги — высокие, до колена, на толстой подошве. В них можно было ходить по улицам, не боясь промочить ноги. Катарина сказала, что я теперь выгляжу как настоящий голландец. Я не знал, обижаться или гордиться.

В одно из воскресений, когда дождь наконец прекратился и выглянуло бледное солнце, мы с Катариной гуляли по набережной. Она взяла меня под руку, прижималась плечом, и я чувствовал тепло даже сквозь толстое сукно.

— Ты изменился, — сказала она.

— В какую сторону?

— В хорошую. Раньше ты был как натянутая струна. Я смотрела на тебя и боялась, что ты лопнешь. А теперь…

— Что теперь?

Она улыбнулась. Я хотел пошутить, но вместо этого поцеловал её в висок. Она пахла лавандой и свежим хлебом — запах дома, которого у меня никогда не было. В последнее время мне стало казаться, что даже в детстве, которого я не помнил, наверное, не было такого момента, чтобы я мог просто жить и чувствовать себя в безопасности.

Вечером мы сидели у неё, пили горячее вино с корицей, смотрели на огонь в камине. Я рассказывал про контракты, про Жака, который опять проиграл в кости половину жалованья, про нового клиента из Утрехта, который хотел отправить любовное письмо, но так, чтобы жена не узнала. Катарина слушала, смеялась, и в какой-то момент я поймал себя на мысли, что счастлив. Настоящее, обычное, человеческое счастье. То, которое не продаётся за гульдены и не кончается, когда закрываешь глаза.

Я даже не вспомнил ни разу за весь вечер про де Мескиту.

В один из дней я сидел за своим столом, перебирал бумаги. Жак что-то говорил про нового клиента из Делфта — я кивал, не слушая. Мальчишки прибегали и тут же уносились обратно под дождь. Всё было как всегда.

Ближе к вечеру Восс подошёл к моему столу. Просто подошёл, будто за пером или за очередной бумагой. Жак в это время возился с письмами у дальней стены и не смотрел в нашу сторону.

— Сегодня в семь, — сказал Восс негромко, перебирая какие-то бумаги у меня на столе. — Сингел, семнадцать. Постучите в зелёную дверь, скажете, что вы от Яна. Вас проводят.

Он взял со стола пустой бланк, повертел в руках, положил обратно. Мельком глянул на меня — и пошёл на своё место. Я даже кивнуть не успел.

Я просидел в конторе до вечера. В половине седьмого я вышел. Дождь моросил, фонари на мостах горели тускло, жёлтые пятна света дрожали в воде каналов. Я шёл и думал о том, что Восс, оказывается, умеет вести себя как обычный человек, когда ему это нужно.

Сингел был недалеко. Дом семнадцать — трёхэтажный особняк с зелёной дверью и медной табличкой. Я постучал. Дверь открыл пожилой слуга в тёмном сюртуке, оглядел меня с ног до головы.

— Я от Яна, — сказал я.

Слуга кивнул, посторонился, пропуская внутрь. В холле горели свечи, пахло воском и деревом. Лестница уходила наверх — узкая, крутая, с резными перилами.

— Вас ждут, — сказал слуга. — На втором этаже, третья дверь.

Я поднялся. Лестница скрипела под ногами, но скрип был тихий, почти музыкальный. Коридор с высокими дверями. Я постучал в третью по счету.

— Войдите.

Комната оказалась большой и тёплой. Высокие окна выходили на канал, за ними темнела вода и дрожали огни фонарей. В камине горел огонь, на столе стоял графин с вином, два подсвечника, тарелка с сыром и фруктами. В кресле у камина сидел де Мескита. На нём был домашний камзол из тёмно-синего бархата, расстёгнутый у ворота. В зубах дымилась длинная глиняная трубка. Он кивнул на стул напротив.

— Проходите, местер де Монферра. Садитесь. Давненько мы с вами не виделись. Не скучали?

Я молча сел. Комната была тихой — ни шагов сверху, ни голосов снизу. Только дождь за окном да потрескивание дров в камине. Хороший дом для разговоров, которые не должны быть услышаны посторонними.

За спиной де Мескиты, на стене, висела карта Европы. Большая, подробная, с городами, реками и границами. Голландия на ней была размером с таракана — маленький клочок земли между морем и империями. В этого таракана были воткнуты десятки булавок с цветными головками — красные, синие, зелёные, желтые.

— Хорошая карта, — сказал я.

— Лучшая, какая есть, — ответил де Мескита, выпуская дым. — Полезно иногда взглянуть на мир целиком, чтобы понять, какое место ты в нём занимаешь.

Он помолчал, раскуривая трубку. Потом отложил её в сторону, скрестив руки на груди и посмотрел на меня в упор. Лицо его стало мягче, глаза — теплее.

— Знаете, мой дорогой де Монферра, я тут всё время думал, чем бы нам с вами заняться так, чтобы оба мы оказались в выигрыше. И вот что я придумал. Вы ведь любите деньги? — спросил он. — В Льеже есть оружейники. Лучшие оружейники в Европе. Они делают лучшие стволы, замки, аркебузы, мушкеты, пушки, пистолеты — всё, что стреляет. Причем это не редкие и дорогие экземпляры для охотников или коллекционеров, как у немцев, или итальянцев. Нет, они делают огромные партии недорогого и отличного оружия для войны. Льежскими стволами воюют испанцы, французы, шведы, датчане. Мы тоже. Но есть проблема.

Я молчал и ждал продолжения.

— Представьте себе, у этих оружейников золота столько, что они могут купить весь Амстердам. Они умеют делать стволы, но не умеют быстро связываться с заказчиками и поставщиками. А им нужна скорость. Цены на сырье, потребность в оружии — всё это бесценная информация. Ваша почта им бы очень пригодилась.

Я слушал, и внутри у меня медленно закипало. Я уже догадывался, к чему он клонит.

— Вы хотите читать их письма?

— Я хочу, — де Мескита рассмеялся, словно человек, услышавший шутку, — чтобы вы просто открыли там свое отделение и просто доставляли письма. Читать мне их совсем не интересно. Зачем они мне? Понимаете?

— Не совсем.

Он снова усмехнулся, взял трубку, раскурил снова. Затянулся, выпустил дым.

— Война, местер де Монферра, это не только пушки и солдаты. Война — это деньги. Льежские оружейники очень любят деньги. И если они будут знать, что их заказы доходят до нас и шведов быстрее, чем до испанцев, то они будут работать на нас и шведов. И если они будут знать что медь, олово, селитра в Амстердаме стоят дешевле, то будут их закупать в Амстердаме. В итоге в испанцев будет стрелять больше голландских и шведских пушек, чем наоборот.

Он замолчал, давая мне переварить.

— Но если они узнают, что их