Неудачница из литдорамы - Юлия Владимировна Буланова

В общем, доказывать тёте Вере несостоятельность её выводов — это как орать на глухого. Но бабушке было жаль Олесю и она старалась сделать хоть что-то.

Не получилось.

Олеся очень быстро сломалась под грузом вины.

Но самом деле, это не сложно — сломать человека, который болен и мучается от дикой боли. Достаточно под видом заботы отобрать обезболивающие. Запретить говорить о своих проблемах. Лишить личного пространства и нормального сна. Последнее, тоже, под видом заботы. Так как случившейся аварией Олеся доказала свою несознательность, дверь в её комнату тетя Вера сняла с петель и поставила в коридоре. До тех пор, пока дочь не докажет, что всё поняла и изменилась. Но проблема заключалась в том, что тётя Вера спать могла только при работающем телевизоре, а Олесе этот шум спать мешал. Раньше, хоть, дверь была.

Переломы срослись. Олеся снова вернулась на работу и учебу. Правда, хромала она сильно.

Тётя Вера каждый день проповеди дочери устраивала. Что бог верующим в исцелении помогает. А раз она хромает, значит, не заслужила ещё исцеления. Значит, есть в ней гордыня и неверие.

Люди часто окружают себя теми, кто разделяет их ценности и мировоззрение и отстраняются от тех, кто мыслит иначе. Поэтому от друзей и знакомых матери Олеся часто слышала глубокомысленные изречения по типу:

"Ничего просто так не происходит. Иначе в аварии бы все попадали".

"Подобное тянется к подобному. И надо подумать, чем она к себе такое притянула".

"Мысли материальны. Значит было что-то такое из-за чего это произошло".

"Это бог тебя наказал. Бог всё видит".

И, конечно легендарное: "Вот так растить ребёнка, ночами не спишь. Себе во всём отказываешь. И всё для того, чтобы она своими руками свою и мою жизнь разрушила".

Бабушка пыталась объяснить Олесе, что плохие вещи иногда, просто, случаются. Но это было уже бесполезно.

Её насмерть отравили ядом внушенной вины. За всё. За аварию. За то, что родилась. За то что не оправдала ожиданий. За стыд, что испытывает её мать, глядя на неё. Даже я знала, что на улице тётя Вера запрещает Олесе приближаться к ней. Чтобы никто не подумал, что они вместе, заставляя дочь переходить на другую сторону улицы, а лучше, вообще, сворачивать на другую.

Когда так ведёт себя твоя мать, сложно не сломаться.

И логичное следствие. Человек, который утопает в чувстве вины, начинает наказывать себя. Ведь за раскаянием и наказанием следует прощение.

Сначала Олеся перестала лечиться. Если болезнь — это божественное наказание, то лечение — это гордыня и отказ от божественного откровения. Только, проблема заключалась в том, в её состоянии не лечиться, уже, означало убивать себя.

Хроническое воспаление. Анемия. Постоянный стресс. Отсутствие сна. А если добавить к этому постепенный отказ от еды и, как следствие, стремительную потерю веса, стоит ли удивляться, что в двадцать шесть Олеся умерла от банальной ангины? У её организма не было сил борьбы с самой обычной инфекцией.

А с похорон меня бабушка увела почти сразу, как мы туда пришли. Потому что тётя Вера и там начала задвигать про божественную кару. Мол, уже тебя один раз Вселенная наказала. Пойми. Прислушайся. Сделай выводы. Нет же. Ничего люди менять в себе не хотят. Ждут очередного наказания. Так вот, Олеся и дождалась.

Семья Юри, тоже, испытывала стыд за то, что произошло с бедняжкой. Не за то, что никто не попытался её защитить. А, именно за то, что сделали с ней двое мерзавцев, которых никто, даже, не пытался искать. Вычеркнуть дочь из своих жизней им было проще.

Глава 25

Я сделала несколько глотков воды из стакана, что стоял передо мной и продолжила свой рассказ:

— Иногда благопристойная картинка становится для людей важнее правды, справедливости и закона. А всё то, что её разрушает, люди стараются скрыть от зорких глаз общественности. Мои родители очень боялись досужих разговоров и сплетен. Поэтому сделали всё возможное и немного больше, чтобы спрятать информацию о произошедшем со мной. Я была в шоковом состоянии и не совсем понимала, что произошло и как мне следует действовать. А когда пришла в себя, что-то делать было поздно.

— Как это? — удивилась девушка с разноцветными прядками.

— Вот так. Поздно было подавать заявление. Все следы насилия, которые могли бы так или иначе указать на преступников исчезли. Что я могла рассказать полиции? На меня кто-то изнасиловал, но следов нет, я ничего не помню и не смогу указать на преступника, даже, если его мне привезут? Какой в этом смысл? Они никого не найдут, но я буду вынуждена вспоминать и рассказывать о том, что происходило до и после нападения. А те, кто должен меня защищать, начнут обвинять, стыдить и требовать, чтобы я доказала сам факт преступления. Но как это доказать, когда прошло столько времени? Когда с тобой происходит что-то очень плохое, тебе хочется об этом забыть, а не раз за разом рассказывать, вбивая это своими словами в память. И, уж, точно, тебе не хочется выслушивать агрессивные или пошлые комментарии. Знаете, девочки, что самое ироничное? Жертву сексуализированного насилия в любом случае осудят. Решила пойти в полицию и всё рассказать? Осудят за то, что оказалась не в том месте, не в то время и не в той одежде. Особенно усердствовать в обвинениях будет адвокат обвиняемого на суде. Вот кто с удовольствием станет убеждать окружающих, что ты была на всё согласна, более того, сама этого хотела, а сейчас решила посадить невинного человека. Ситуации, когда общество начинает сочувствовать не жертве, а насильнику не так уж редки. Не пошла в полицию и ничего не рассказывать? Осудят за то, что преступник из-за тебя остался на свободе и продолжил совершать преступления. Единственный способ этого осуждения избежать — скрывать произошедшее. Чтобы никто ничего не узнал. Если же семья жертвы всеми силами убеждает её в том, что это, в первую очередь, её позор, а уже потом преступление, иного выхода не остаётся. Что, кстати, на руку преступникам.

— Это ужасно, — произнесла темноволосая потерянно.

Я пожала плечами. Да, ужасно. Но чтобы бороться с проблемой надо её понимать.

Конечно, их первый порыв написать статью был похвален. Да, только, написали бы они нечто похожее на: "Изнасилования — это плохо. Не надо так делать".

Это я не о том, что насилие — нечто