Боярский сын. Боец. Часть 2 - Алексей Владимирович Калинин

Может, это от того, что здесь всё просто? Есть враги, есть друзья. Есть оружие и не нужно соблюдать правила и приличия?

Тишина тайги нарушалась только воем ветра за стенами да потрескиванием дров. Я сидел и вспоминал негласные, написанные кровью и опытом правила, которые должен знать каждый охотник, переступающий порог зимовья.

А правила эти тоже были до предела просты и неприхотливы:

Не мусорить, и тем более, ничего не ломать. Эта изба может спасти кому-то жизнь. Оставить после себя сухие спички, желательно завернутые в вощеную бумагу, и запас наколотых дров для следующего путника — он может прийти обмороженным, когда сил на рубку уже не будет. Ни в коем случае не оставлять скоропортящиеся продукты. А вот упакованную крупу, соль, чай или тушенку в жести оставить можно и нужно — это закон таежного гостеприимства. Если собрался растопить печь — проверь дымоход и убедись, что рядом нет сухой ветоши, которая может загореться. Если что-то сломалось — почини. А уходя, оставь идеальный порядок и подопри дверь колом, чтобы зверьё не влезло.

Глядя на пляшущие блики пламени в щелях печной дверцы, я провалился в воспоминания.

Это было в прошлой жизни. Была глухая, непролазная Сибирь. Я тогда выслеживал матерого оборотня-беглеца, который вырезал семью из пяти человек и ушел за Урал. Охота затянулась. Меня накрыл такой снежный буран, что небо слилось с землей. Температура упала за минус сорок. Ветер сбивал с ног, пробивал даже сквозь утеплённую куртку.

Я шел на автопилоте, замерзая на ходу, понимая, что если остановлюсь, то это конец. Я мог бы запросто отбросить коньки, стать ледяной статуей в снегах. И тут, сквозь белую пелену, я наткнулся на почти заметенный холмик, в котором с трудом угадывались очертания избушки-времянки.

Дверь была заперта изнутри. Я не гнущимися пальцами поддел деревянный засов лезвием ножа, навалился и буквально влетел внутрь.

Внутри было темно и холодно. Но когда я зажег тусклый свет лампы, то понял, почему дверь была заперта. На единственном топчане лежал мертвец. Человек, судя по всему, местный охотник или старатель. Он лежал там довольно-таки давно. Тело уже полностью разложилось, превратилось в иссохшую мумию, обтянутую кожей. И не был съеден зверями он только потому, что запер за собой дверь, готовясь к вечному сну.

Обычный человек, наверное, с криком выбежал бы наружу, предпочтя замерзнуть в тайге, чем ночевать в одном помещении с трупом. Но я был ведарем. Мертвецов я особо не боялся — от живых, как показывала практика, вреда и подлости было куда больше.

Я не стал его трогать. Просто снял шапку, мысленно попросил у хозяина избушки прощения за то, что припёрся без спроса, взломал дверь и похозяйничал. «Извини, брат, что потревожил, — сказал я тогда ему. — Мне нужно. А тебе уже всё равно».

Нашел остатки дров, развел огонь в печи. Устроился на узкой лавке возле стола, подальше от топчана с покойником. Слушал, как воет за стенами буря, пил кипяток из растаявшего снега и грел онемевшие руки. И, согревшись, ухнул в тяжелый, темный сон, деля укрытие с тем, кто свою охоту уже закончил.

Когда утром я проснулся, буря стихла. Я подкинул в печь последние поленья, подошел к топчану и попрощался с мертвецом. Пообещал, что обязательно предам его тело земле, выкопаю могилу, как положено, когда в следующий раз вернусь в эти края. Сейчас же мне было недосуг с ним заниматься — нужно было догонять тварь.

Я тогда настиг того оборотня. Как оказалось, буря задержала и его. Он ушел недалеко, засел в пещере, и его следы легко было обнаружить на свежевыпавшем девственном снегу. Бой был коротким, мой клинок оборвал его жизнь.

Однако самое интересное произошло потом! Когда спустя пару лет я снова оказался в тех краях, выполняя очередной заказ, я вспомнил о мертвеце. Вспомнил о своем обещании. Я решил зайти и похоронить бедолагу.

Но… как бы я ни искал, по каким бы приметам ни сверялся, я не мог найти то место. Я расспрашивал местных старожилов, охотников, лесников. Никто! Никто не знал про эту избушку-времянку и про её хозяина. Будто её никогда не существовало в природе. И сам я не смог отыскать эту избушку, хотя у меня, как у следопыта, была идеальная топографическая память, и я прекрасно помнил, на каком распадке, у какого ручья она стояла. Там был только девственный лес.

Прямо мистика какая-то… Иногда мне казалось, что сама тайга, сжалившись над замерзающим ведарем, на одну ночь материализовала этот приют из небытия, а потом забрала обратно, вместе с душой того неизвестного охотника. Вроде как мертвый помог живому.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждения прошлого. Взглянул за заиндевевшее окно нынешней избушки.

И замер, затаив дыхание.

Там, сквозь черные, остроконечные верхушки вековых елей, пробивалось северное сияние. Изумрудные, фиолетовые, бледно-малиновые ленты света извивались в черном бархате небес, то вспыхивая ярче, то растворяясь в звездной пыли. Зрелище невероятной красоты.

Я не удержался. Осторожно, стараясь не скрипеть половицами и не разбудить команду, я накинул куртку, бесшумно отодвинул засов и вышел наружу.

Мороз тут же куснул за щеки, но я не обратил на это внимания. Я стоял на крыльце, задрав голову, и смотрел на этот небесный пожар.

Легкий скрип снега заставил меня скосить глаза. Следом за мной, закутанная в толстое армейское одеяло поверх термобелья, из приоткрытой двери выскользнула Мизуки. Она бесшумно подошла и остановилась рядом со мной. Её дыхание вырывалось изо рта белыми облачками пара.

Она тоже запрокинула голову. Её темные, миндалевидные глаза отражали зелено-пурпурные всполохи небесного огня.

— Ками-сама… — едва слышно прошептала она по-японски. А затем добавила по-русски, с нескрываемым благоговением: — Я никогда в зизни такой красоты не видела, Елисей-сан. В Токио небо скрыто под смогом. А здесь… оно как зивое.

Я кивнул, не отрывая взгляда от небес.

— Да, зрелище невероятное. Стоило пережить перелет и жрать перловку, чтобы это увидеть.

Мы постояли в тишине несколько минут, наслаждаясь величием природы. Плечо Мизуки слегка касалось моего предплечья. От неё исходило приятное тепло.

— Знаешь, Мизуки, — тихо проговорил я, нарушив молчание. — Вот всю эту прелесть уничтожат Опасные земли, когда они по-настоящему появятся здесь. Если Рубеж падет, не станет ни этих изумрудных всполохов, ни чистых снегов, ни вековых деревьев. Будет