Непосвященная - Селена Ниршева

Терас хмыкнул, и в его голосе вдруг прозвучала легкая, едва уловимая грусть.

— А мы не знаем. Когда мне исполнилось двадцать, они с матерью ушли странствовать по всему Амираниуму. Да и честно сказать, они не были такими уж внимательными родителями. Я даже не помню, чтобы мне читали колыбельную. — Он пожал плечами, словно отгоняя ненужные сентименты. — Когда ты рождаешься Ищейкой, все заранее знают, что тебе суждено стать убийцей. Воспитание у нас соответствующее — оружие, битвы.

Он помолчал, а затем его лицо снова озарила привычная беззаботная улыбка.

— Конечно, в том, что мы Ищейки, есть и плюсы! Мы можем спокойно проходить через барьеры между Дворами. Нам не нужно на это чье-то разрешение. Ведь где бы мы ни прошли, мы истребляем темных духов. Мы как… санитары леса. Только вместо больных деревьев — порождение темной магии.

Он сказал это так просто, будто речь шла о самой обычной работе. И в этой простоте заключалась вся суть их существования — вечные странники, охотники, баланс между светом и тьмой, заложенный в них самой основой этого мира. И я, застрявшая в теле одной из самых могущественных ведьм, теперь была вынуждена идти с ними рука об руку.

Тишину, наполненную лишь шелестом страниц и нашим ровным дыханием, внезапно прорезал гневный рык, донесшийся из глубины дома. Голос Дорока был подобен раскату грома, от которого задрожали даже стены.

— Тееерас! Черт тебя дери, куда ты запропастился⁈

Терас глухо рассмеялся, приложив палец к губам. Его глаза весело блестели в полумраке.

— Ой-ей, кажется, один из братьев, что запретил торчать у вас, что-то пронюхал.

Я и Леама переглянулись, затем обе уставились на Тераса с немым вопросом на лицах. Что он вообще имеет в виду?

Тот лишь беззаботно пожал плечами, поднимаясь с пола.

— Такие правила, Ведьмочка. Они считают меня неисправимым сердцеедом. А Дорок, как старший ответственный, строго-настрого запретил мне находиться с тобой наедине. Мне, похоже, надо смываться, пока он не решил, что я тут тебе серенады пою.

Я удивленно подняла брови, чувствуя, как на щеки наплывает румянец.

— Не поняла… Сердцеед? Что? Мы же просто книги читали!

Терас уже был у окна. Он распахнул ставни, и в комнату ворвалась прохлада ночи. Он обернулся, и его ухмылка стала еще шире. Я наблюдала, как его пальцы на мгновение исказились, превратившись в короткие, но острые как бритва когти. Выглядело это менее пугающе, чем у Кариона — скорее дико и по-юношески бунтарски, но мурашки по коже все равно пробежали.

— Меньше слов, больше дела! — бросил он, широко улыбнувшись.

Не успела я вымолвить и слова, как он ловко перекинулся через подоконник и бесшумно скрылся в темноте, словно растворившись в ней. Я только и успела, что ахнуть, прижав руку к груди.

В тот же миг дверь в комнату с грохотом распахнулась, без стука и спроса. В проеме, залитый светом из коридора, стоял Дорок. Его лицо было искажено гневом, мощная грудь вздымалась от быстрого дыхания.

— Терас у вас? — прорычал он, окидывая комнату свирепым взглядом.

Мы с Леамой синхронно поджали губы, изо всех сил пытаясь сдержать смех, который предательски подкатывал к горлу. Дрожь от сдерживаемого веселья сотрясала меня изнутри.

Дорок сузил глаза и медленно, как настоящий хищник, обошел комнату взглядом. Его внимание привлекло распахнутое окно. Он тяжелыми шагами подошел к нему и заглянул вниз.

Я приподнялась с кровати, отложив книгу, и произнесла самым невинным голосом, на какой была способна.

— Решили проветрить комнату. Свежий воздух, знаешь ли, способствует крепкому сну.

Дорок медленно повернулся ко мне. Он глубоко вздохнул, и я увидела, как гнев понемногу отступает с его лица, сменяясь привычной усталой строгостью. В его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Вообще-то у нас отличное обоняние, и я чую его тут повсюду. — Он сделал паузу, и в уголке его рта дрогнула едва заметная усмешка. — Но то, что не сдали его… тоже похвально.

Я не сдержалась и рассмеялась — уже открыто, без утайки. Непосредственность и братская возня Тераса были таким ярким контрастом на фоне всей этой мрачной серьезности, что просто невозможно было не поддаться его заразительному духу.

Дорок, к моему величайшему удивлению, все же улыбнулся в ответ — оскалившись, и махнул рукой.

— Ладно. Сам найду этого засранца. Отдыхайте.

С этими словами он вышел, прикрыв за собой дверь. Мы с Леамой переглянулись и наконец рассмеялись в полный голос — звонко, беспечно, заливаясь так, что слезы выступили на глазах. В этом доме, полном опасностей и тайн, нашлось место и для чего-то простого и до смешного знакомого — для братских драк, шалостей и вот такого, искреннего, очищающего смеха.

Леама сладко потянулась, ее маленькое тельце содрогнулось в мощном зевке.

— Я, пожалуй, спать, Хозяйка. Вы еще почитать, если хотеть. Как только закончить, погасить световой шар над вами.

Я нахмурилась, подняв взгляд на парящий у потолка мягкий шарообразный свет, заменявший в этом мире лампу.

— А как его погасить? Задуть, что ли?

Леама коротко рассмеялась, уже укладываясь на своем ложе.

— Нет, Хозяйка. Шар создать силой мысли. Вы совсем не пользоваться знаниями Моргат. — Она сделала паузу, затем с улыбкой продолжила. — Чтобы его гасить, мысленно представить, как свет втягиваться в вашу руку, и свет уйти. Я верить в вас.

С этими словами она повернулась к стене спиной и почти мгновенно затихла, ее дыхание стало ровным и глубоким. Я же хмыкнула, оставшись наедине с книгой и таинственным шаром.

— Как всё просто… — прошептала я с долей иронии. — Захотел — втянул свет, захотел — выпустил наружу…

Но долго размышлять на эту тему не стала. Потянувшись к стопке книг, я перелистнула главу об Ищейках и нашла то, что искала инстинктивно, всем своим существом — главу о Ведьмах. Сердце забилось чаще, когда я открыла ее на нужной странице. Заголовок гласил: «Рождение Первой Ведьмы».

Я устроилась поудобнее, подложив под спину подушку, и погрузилась в чтение, и каждый абзац отзывался во мне странным, глубинным эхом.

«В те дни, когда Амираниум был молод, а леса простирались бескрайними, нетронутыми морями из листвы и тайн, жила эльфийка по имени Элинарель. В отличие от своих сородичей, находивших утешение в строгих ритуалах и песнях предков, она чувствовала в своей душе бездонную, неутолимую жажду. Она искала не просто место в общине, а собственное