Воздушная кавалерия. Том 1 - Джек из тени

— Работать надо, батя, — ответил я, взял из его рук кружку и отпил из неё. Горячая горькая жидкость немного привела меня в чувство. — От лежания на койке деньги в кармане не появятся.

В этот момент по палубе прошла какая-то странная высокочастотная вибрация. Она была едва заметная, но назойливая, как зубная боль. Стаканы на столе тихо зазвенели.

— Опять эта дрянь, — проворчал отец и нахмурился. — Уже третий день так. Михалыч уже все двигатели перебрал, говорит, что всё в норме, а оно трясётся и трясётся. Не нравится мне это.

Старый механик, который как раз забежал в кают-компанию, чтобы хлебнуть чайку, лишь пожал плечами.

— Андрей Ильич, да я ж тебе уже говорил. Движки работают как часы, я проверил. И Пыль подаётся без перебоя. Так что всё по инструкции, как и положено. Так что же ему ещё надо, этому дьяволу железному? Никак в толк не возьму. Может, ветер боковой сильный, оттого корпус и играет?

Это были объяснения из мира механики XIX века. Логичные, привычные, но в данном случае абсолютно неверные. Я закрыл глаза и сделал вид, что прислушиваюсь, а сам отдал команду на диагностику двигателей.

Мир вновь изменился для меня, и я больше не сидел в кают-компании, а стал самим кораблём. Моё сознание подключилось к рою нанитов, что витали в воздухе, и пронеслось по всем палубам и отсекам. Я «увидел» «Удачу» как единую сложную систему, как открытый исходный код. И в этом коде я обнаружил баг.

` […КОРПУС: Обнаружена_аномалия. В районе_17_шпангоута_силовой_набор_испытывает_гармонический_резонанс_с_частотой_работы_пылевых_форсунок. Причина: усталостные_микротрещины_в_основании_фермы_F-17–4. Целостность_узла: 63%. Прогноз: прогрессирующий_износ, вероятность_разрушения_в_течение_70–80_часов_полета.] `

Вот она, причина, я её нашёл. Всё дело в уставшем металле. Старая травма, которая могла быть получена многие годы назад, сейчас давала о себе знать. Вибрация от двигателей вошла с ней в резонанс, и теперь корпус медленно, но верно разрушал сам себя. Да уж, такую причину Михалыч со своими ключами да манометрами никогда бы не нашёл. Для этого нужен был рентген. Или я.

— Михалыч, — я открыл глаза и обратился к механику. — Ты проверял крепление семнадцатой фермы к главному шпангоуту? С левого борта.

Старик посмотрел на меня, как на идиота и уверенно ответил:

— Чего? Семнадцатой? Да что ей будет, она ж несущая! Её сто лет назад как приклепали, так и стоит.

— А ты проверь, — настоял я. — Не поленись, особенно четвёртый нижний болт посмотри. Мне кажется, что он разболтался, вот из-за него всё и гуляет.

Михалыч хотел было возразить, но передумал, как только встретился глазами со взглядом отца. Андрей Ильич смотрел на него так, что спорить второму быстро расхотелось. Тогда механик смачно сплюнул в пепельницу, взял свой ящик с инструментами и, недовольно бубня себе под нос что-то про «умников» и «калек с причудами», пошаркал в сторону машинного отделения.

Мы ждали минут двадцать. Вибрация не прекращалась. Отец нервно барабанил пальцами по столу. Я спокойно пил свой цикорий. Я знал, что прав.

Из машинного отделения Михалыч вернулся другим человеком. Его лицо было бледным, а в глазах плескалось изумление. Он молча подошёл к столу и положил на него огромный, с мою ладонь, болт. Или, правильнее будет сказать, то, что от него осталось, так как болт был срезан начисто, словно гигантскими ножницами.

— Дьявольщина какая-то, — прохрипел Михалыч и вытер потные руки о промасленную ветошь. — Он не разболтался, а лопнул. Ещё немного, и вся ферма бы пошла по одному месту. Мы бы сложились в воздухе, как карточный домик. Как… как ты узнал, парень?

Я пожал плечами и смущённо улыбнулся.

— Просто… почувствовал. Вибрация оттуда шла, а я её спиной ощутил, потому что она какая-то неправильная была.

Легенда о «хрустальном позвоночнике» получила неожиданное развитие. Теперь я был не просто калека, а калека-барометр, который может чувствовать усталость металла собственной больной спиной. Абсурдно⁈ Да ещё как! Но все с радостью поверили такому объяснению, потому что иное объяснение было ещё более пугающим для них.

С этого дня мои «гениальные интуитивные догадки» стали нормой, и я постоянно находился в капитанской рубке, сидел в своём кресле, похожий на паука в центре паутины, и «отлаживал» «Удачу».

— Батя, давай сегодня не пойдём по прямому маршруту на Нижний, а сделаем крюк в пятьдесят вёрст к северу, — говорил я, глядя на карту.

— С ума сошёл? Это же перерасход топлива! — возмущался отец.

— А я говорю, там попутный воздушный поток. Сэкономим больше, чем потратим.

И мы экономили. Потому что я не предсказывал поток (ведь я не ясновидящий, а программист) а подключался к сети ГИС, взламывал метеорологические сводки для военных и видел реальную картину ветров, а не прогноз для гражданских, что передавали с обычных метеостанций.

— Михалыч, уменьши подачу Пыли в правом двигателе на три процента, а в левом увеличь на два.

— Да зачем⁈ Мы же крен получим!

— Не получим, компенсируем рулями. А тяга вырастет, у тебя форсунки изношены неравномерно.

И тяга вырастала. Но это конечно же не было магией и волшебством., просто я «видел» потоки нанитов в двигателях, видел каждую засорившуюся форсунку, каждую зону турбулентности, и своевременно вносил коррективы, которые для старого механика выглядели чистым шаманством.

Я оптимизировал наши торговые контракты, предсказывал колебания цен на зерно и руду, находил «случайные» выгодные заказы. Дела нашей команды шли в гору, и экипаж теперь готов был носить меня на руках, так как я стал их талисманом, их оракулом, их мозгом. Никто больше не называл меня калекой, теперь люди за моей спиной назвали меня «Счастливчик» или «Ведьмак».

Когда на горизонте показались знакомые очертания нашего родного Иркутска, я понял, что мир, который я покинул несколько недель назад, навсегда остался позади. Но, как оказалось, «Удача» вернулась в родные пенаты настоящей легендой. Слухи, как всегда, опережали нас. О нашем рейде в Байкальскую аномалию, о гибели почти всей команды, о несметных сокровищах, которые мы из неё вынесли, и о чудесном частичном исцелении капитанского сына уже гудели во всех портовых кабаках.

Команда начала швартоваться, а я стоял и смотрел на причал, на толпу зевак, на портовых работяг, на купцов, которые из любопытства выходили из своих контор, и я видел, как меняются лица у людей, когда они замечали наш старый, потрёпанный жизнью дирижабль.