Град Петра - Илья Городчиков

Время меняло покрой камзолов, названия ведомств и размеры печатей. Сам чиновник как вид сохранялся удивительно хорошо. Я встречал его прежнюю разновидность в больничных управлениях, комиссиях и кабинетах людей, способных остановить работу одной подписью. Аккуратные руки, спокойный взгляд, папка возле локтя и полная уверенность, что любой вошедший начнёт оправдываться раньше первого вопроса.

Он отпил чай и поставил чашку на блюдце. Поздороваться первым ему тоже не требовалось. Писарь у окна поднял голову и приготовил перо.

Я прошёл к свободному креслу и сел напротив. Разрешения никто не давал. Мои колени находились слишком близко к низкому столику, поэтому я отодвинул его на ладонь и посмотрел на гостя.

Страх никуда не исчез. Он устроился под рёбрами холодным плотным комком и заставил считать солдат, двери, расстояние до окна. Показывать его было нельзя. Дашь такому человеку увидеть слабину, и через минуту сам объяснишь, чем виноват, где спрятал доказательства и почему заслуживаешь наказания.

— Чай у Андрея Павловича хороший, — сказал я. — Фарфор ещё лучше. Надеюсь, Марья переживёт ваше знакомство с сервизом.

Уголок рта незнакомца дрогнул. Он впервые осмотрел меня целиком: потрёпанный домашний кафтан, свежие пятна от реактивов на манжетах, порез на пальце и сапоги, которые я не успел сменить после мастерской.

— Борис Петрович Сверидов, — произнёс он, будто смакуя моё имя. — Лекарь, прибывший из Праги через донские земли. В Петербурге живёте у доктора Лебедева, принимаете больных и изготовляете медицинские приспособления. Всё верно?

— В общих чертах. Обычно человек сначала называет себя, потом пересказывает чужую жизнь.

— Моё имя ничего вам не объяснит. Служба пока объяснит слишком многое. Зовите меня Иваном Сергеевичем, этого достаточно для нашей беседы.

Имя могло быть настоящим. С тем же успехом он взял его у первого писаря в коридоре. Я кивнул, принимая правила ровно настолько, насколько требовалось.

Иван Сергеевич не стал тратить время на вопросы о дороге, учителях и пражских знакомых. Он раскрыл папку, провёл пальцем по верхнему листу и сразу перешёл к причине визита.

— В столице последние недели ходит занятный слух. Здесь появился странный иностранец, приехавший неизвестно откуда. На Дону он успел убить человека, затем возвратил умершего к жизни. По иной версии, убитых было несколько, а оживший оказался ребёнком. Рассказчики путаются в подробностях, зато в имени лекаря проявляют редкое согласие.

Так звучала моя жизнь после прохождения через десятки чужих ртов. Отравленный Тимофей, застреленный нападавший, новорождённый Егор и Савва Медведев с пробитым лёгким превратились в одного человека. Я убил его утром, воскресил к обеду и, вероятно, успел взять плату за обе услуги.

— Слух составлен плохо, — сказал я. — Умершего я вернуть не сумел. Ребёнок родился без дыхания, сердце у него продолжало работать. Я очистил дыхательные пути и помог лёгким раскрыться. Человек, которого считают убитым мной, пришёл в мой дом с кинжалом.

Перо писаря заскрипело. Иван Сергеевич не посмотрел в его сторону. Пояснение его почти не интересовало, поскольку сведения он уже собрал.

— Вы сразу поняли, о каких случаях идёт речь. Это облегчает разговор, ведь тогда они правдивы хоть от части, — заметил он. — В нашей канцелярии лежит достаточно бумаг, чтобы занять ими отдельный шкаф. Войсковые старшины просят проверить иностранца, который вмешался в следствие. Полковой лекарь требует оценить ваши способы. Один офицер сообщает о приспособлении, способном сохранить солдату жизнь при ранении. Другой почтенный человек пишет о больном, проспавшем камнесечение. Есть просьба госпитального доктора, записка аптекаря и несколько писем без подписи.

Он перечислял их без пауз, наблюдая за моей реакцией. Орлов мог оказаться офицером с турникетом. За почтенным человеком угадывался Железов или кто-то из гостей Лебедева. Фишер вполне подходил на роль аптекаря, хотя добровольно посылать донос не стал бы. Письма без подписи оставляли простор для всех остальных.

Я заметил, что его канцелярия получила слишком много просьб. Отказать всем сразу оказалось труднее, чем прислать шесть солдат.

— Именно поэтому я здесь. Меня попросили разобраться, и я разбираюсь. Иногда государственная служба состоит в чтении большого числа глупостей ради одной полезной строки.

Я перечислил возможных отправителей: войскового атамана, Карташева, Орлова и неизвестного человека, чьё имя чиновник раскрывать не собирался. Иван Сергеевич взял щипцами кусок сахара и опустил в чашку.

Ответа я не получил. Он помешал чай, хотя сахар уже растворился, и закрыл папку.

— Происхождение сведений относится к моей работе. Ваше происхождение относится к моей работе тоже, хотя спрашивать о нём я не стану. На иностранца вы совершенно не похожи, Борис Петрович.

Я поинтересовался, имеют ли иностранцы особые признаки, и предложил пройти осмотр подходящим канцелярским инструментом. Шутка не заставила его даже моргнуть.

— У вас русская речь человека, который привык менять её под собеседника. С казаками вы говорили проще, с докторами используете латинские слова, с офицерами быстро вспоминаете их будущие титулы. Пражский лекарь мог выучить язык. Он хуже знал бы устройство донского войска, русские военные привычки и способы, которых ещё нет в книгах.

Оговорка с Орловым добралась до нужных ушей за пять дней. Возможно, сам Григорий Григорьевич написал о ней в письме. Возможно, Хитрово пересказал разговор за офицерским столом. В Петербурге тайна жила до первого хорошего ужина.

Я откинулся на спинку кресла. Солдат возле двери немного сместился, сохранив между нами прямую линию. Иван Сергеевич заметил движение и продолжил тем же спокойным голосом.

— Бумаги с Дона называют вас Борисом Петровичем Сверидовым. Их подписали люди, чьи печати признаёт Сенат. Они подтверждают службу, участие в следствии и разрешение покинуть Черкасск. Меня эти документы совершенно не уверяют.