Град Петра - Илья Городчиков

образец отличался от десятого сильнее, чем хотелось. Понятно, что кустарное производство не может дать одинакового качества, но внутренний перфекционист кричал от ужаса. Да, каждое работала, но разница была невооружённым взглядом и не увидел бы её лишь слепой в абсолютно тёмной комнате.

В армии это быстро станет проблемой. Одну петлю канонир повернёт дважды, другую придётся затягивать четыре раза. Первый солдат испугается боли и ослабит полотно слишком рано. Второй решит проявить стойкость, продержит перетянутую руку полдня и потеряет её уже после спасения от кровотечения. Нужна была одинаковость, ставшую основой для дальнейших инструкций.

Я разложил рядом десять узких дощечек. На каждой выжег круг, разделённый на четыре части. Человек, наложивший турникет, должен был повернуть метку к положению тогдашней часовой стрелки. Замена точной записи получалась грубой, зато подходила даже тому, кто писал только собственное имя.

За стеной кашлянул Берестов. Кашель был слабым, осмысленным и сопровождался ругательством в адрес Марьи, которая снова принесла ему воду вместо чая. Значит, ночь он пережил.

Я накрыл турникеты полотном и пошёл к нему. Температура оставалась нормальной. Кожа сохраняла обычный цвет, пульс оказался чуть чаще вчерашнего. Повязка промокла, однако свежей крови почти не было. Берестов перенёс осмотр молча, после чего потребовал вернуть камень.

— Он лежит в кабинете Лебедева.

— Значит, Андрей Павлович присвоил моё имущество.

— Вы заплатили за извлечение. О праве собственности в договоре ничего не было.

Берестов слабо усмехнулся и тут же поморщился. Боль вернулась вместе с ясной головой, хотя по сравнению с семью годами приступов казалась ему терпимой. Я позволил дать малую порцию лауданума и велел Марье продолжать считать пульс. После вчерашнего эфира любое желание усыпить больного сильнее прежнего требовало отдельной борьбы с самим собой.

С улицы донёсся стук колёс. Карета остановилась возле дома. Следом послышался голос слуги, затем тяжёлый удар о ступеньку и раздражённое замечание человека, который плохо управлялся с костылём.

Я вышел в переднюю как раз вовремя, чтобы увидеть Орлова. Он стоял у двери, опираясь на моё изделие, и стряхивал с плеч снег. Повреждённую ногу держал чуть впереди. Рядом топтался молодой артиллерийский офицер с большой холщовой сумкой. Лицо Орлова выглядело бледнее, чем при нашей последней встрече, зато взгляд оставался весёлым.

— Я пришёл за заказом, — объявил он. — Ваш слуга хотел усадить меня в передней и побежать за доктором.

— Разумный человек. Вам следовало послушаться, граф.

Слово вышло легко и замерло между нами. Орлов перестал отряхивать рукав. Его спутник поднял голову. Даже слуга возле двери посмотрел на меня с любопытством.

В шестидесятом году графом Григорий Григорьевич ещё не был. Титул появится после переворота, вместе с деньгами, землями и близостью к новой государыне. Я успел посадить в его голову мысль о Екатерине, теперь собственным языком добавил к ней доказательство, которого просить никто не собирался.

— Кем вы меня назвали? — спросил Орлов.

Отступать следовало спокойно.

— Графом. В Праге любой человек, прибывший в хорошей карете, со слугой и офицером у плеча, требует обращения выше настоящего чина. Ошибка въелась в язык.

— Вчера я напоминал вам пражского знакомого. Сегодня получил титул. Ваши ошибки щедры, Борис Петрович.

— Могу исправить обращение на «упрямый пациент». Оно точнее.

Орлов оглянулся на ступени, которые только что преодолел.

— Если бы русские офицеры лежали в постели с каждой такой царапиной, Россия не увидела бы ни одной победы.

— Если бы офицеры исполняли приказ лекаря, победы обходились бы дешевле.

Он постучал костылём по полу. Наконечник выдержал. Спор о титуле остался снаружи разговора, но никуда не исчез. Орлов умел откладывать вопросы до удобного часа.

Я велел вести его в кабинет и позвал Лебедева. Рану всё равно следовало осмотреть. Орлов возразил, что приехал за турникетами, а свою ногу привёз лишь потому, что оставить её дома было неудобно. Возражение закончилось на первой ступени: доктор появился сверху и распорядился снять с гостя сапог.

До кабинета мы дошли медленно. Проходя мимо комнаты Берестова, Орлов услышал стон и остановился. Дверь оставили приоткрытой ради воздуха. На постели лежал вчерашний пациент, рядом Марья меняла кувшин с водой. На столике блестело блюдце с серо-жёлтым камнем.

— У вас уже другой раненый? — спросил Орлов.

— Чиновник из Камер-коллегии, — ответил Лебедев. — Вчера извлекли камень из мочевого пузыря.

— Операция прошла успешно?

— Пока жив, жара нет, кровь убывает. Не назвал бы операцию, но по моей методике выживаемость определённо будет выше стандартной.

Орлов посмотрел на камень. Потом его внимание перешло к проволочной маске, которую Марья по моей просьбе оставила на верхней полке. Полотно с неё сняли, однако форма выдавала назначение плохо.

Я положил ладонь Орлову на плечо и направил дальше.

— Пациенту нужен покой. Турникеты в мастерской.

— Сначала ваша нога, — напомнил Лебедев. — Потом турникеты. Вчера этот господин лежал на столе тихо, словно спал. Борис Петрович усыпил его новым препаратом и вырезал камень без единого крика.

Желание заткнуть приютившего меня доктора стало почти физическим. Перед ним стоял гвардейский офицер, связанный с артиллерией и двором. Лебедев выбрал именно этот момент, чтобы объявить об опыте, который едва не закончился смертью больного.

— Андрей Павлович любит успехи раньше времени, — сказал я. — Мы применили известное аптекарям летучее масло. Результат требует проверки.