Град Петра - Илья Городчиков

— Известное масло? — переспросил Орлов.

— Сладкое купоросное, — с готовностью пояснил Лебедев. — Его пары лишают чувствительности. У нас есть особый аппарат, маска и записи. Во время операции больной перестал дышать, но Борис Петрович нашёл причину и вернул дыхание.

Я мысленно перебрал способы заставить взрослого человека замолчать без повреждения здоровья. Подходящего среди врачебных инструментов не нашлось.

Орлов пожал плечами.

— В маслах я ничего не понимаю. Если человек выжил, значит, лекарство помогло.

Речь звучала равнодушно. Взгляд говорил другое. Он задержался на маске, затем на мне. Я уже видел это выражение во время разговора о наследнике: Орлов складывал услышанное по частям и запоминал каждую. Чужой пражанин сначала предсказал будущую цену русских побед, потом случайно назвал артиллерийского офицера графом, а через несколько дней заставил человека проспать тяжёлую операцию. Для одного совпадения набралось слишком много деталей.

Лебедев наконец заметил мой взгляд и замолчал.

В кабинете я разрезал повязку на бедре Орлова. Входное и выходное отверстия выглядели спокойно. Отёк уменьшился, гноя не было, кожа вокруг оставалась тёплой без багровой каймы. При надавливании он морщился, чувствительность стопы сохранялась.

— Сколько можно ходить? — спросил он.

— От кровати до кресла и обратно. Сегодня вы уже истратили запас на дорогу сюда.

— Тогда зря приехал.

— Получите возможность похвастаться царапиной перед артиллеристами. Для офицера это тоже лечение.

Я наложил чистую повязку. Крови на снятом полотне было мало. Поездка обошлась без вреда, хотя сообщать это Орлову следовало осторожно. Он превращал разрешённые десять шагов в двадцать ещё до конца фразы.

Турникеты принесли в кабинет. Я показал каждую петлю, проверил пряжки и объяснил назначение дощечек. Спутник Орлова оказался поручиком Хитрово. Он слушал внимательнее заказчика, дважды перетянул собственную руку и сумел остановить пульс только с третьей попытки. Этого хватило, чтобы доказать необходимость общего обучения.

Орлов отсчитал восемь рублей: стоимость материалов, работа Молчанова и моя плата. За первый столичный заказ я получил меньше, чем хороший портной за кафтан, зато изделия уйдут в полки.

Перед уходом он попросил завернуть отдельно один турникет и маску.

— Маска остаётся здесь, — сказал я.

— Я хотел лишь рассмотреть.

— Рассмотрели достаточно.

Он улыбнулся и взял свёрток с турникетами.

— Через неделю соберу людей. Если сумею стоять, покажете им свою петлю. Если не сумею, покажете у моей постели. Заодно расскажете об известном масле.

— Турникет к маслу отношения не имеет.

— Теперь имеет. Обе вещи сделал один пражский лекарь, который раздаёт титулы раньше государыни.

Орлов произнёс это негромко. Хитрово уже вышел в переднюю, Лебедев складывал инструменты и мог не расслышать. Я встретил взгляд будущего фаворита будущей императрицы.

— Рану покажете через три дня, Григорий Григорьевич.

— Непременно, Борис Петрович.

Он ушёл, оставив после себя мокрые следы от костыля и ощущение затянутой на шее петли.

Лебедев искренне удивился моему недовольству. По его мнению, Орлов служил в артиллерии, знал образованных людей и мог дать новому способу известность. Я напомнил, что Берестов перенёс операцию меньше суток назад и ещё способен умереть от воспаления. Известность, пришедшая раньше результата, обычно называлась скандалом.

Доктор признал довод и пообещал впредь молчать. Обещание человека, который пять минут назад рассказывал почти незнакомому офицеру о новом препарате в коридоре, я занёс в ту же мысленную книгу, где хранились гарантии карточных игроков.

До обеда я просидел возле Берестова. Он выпил воды, съел несколько ложек жидкой каши и снова уснул. Дыхание было ровным. Записи Фишера лежали у меня на коленях.

Мы знали число капель, время и частоту дыхания. Эти сведения создавали приятную видимость порядка. В первой склянке эфир получился слабее. После повторной перегонки — чище и сильнее. Маска впитывала жидкость неодинаково, часть паров уходила через края. Берестов весил больше меня и уснул от меньшего количества, поскольку у меня испытание начиналось осторожнее и продолжалось дольше. Из четырёх крыс одна засыпала после восьми капель, другая после двенадцати. Сравнивать их по весу мы могли на глаз.

«Малое количество», «несколько капель», «дыхание стало тише» — такими словами от науки удобно прикрываться до первого покойника.

Я перенёс записи в кабинет и сел за стол. На отдельном листе выписал вес испытуемого, количество эфира, время до сна, частоту пульса и дыхания. Массу людей пришлось определять приблизительно. Аптекарские весы для человека не годились. Весов с площадкой в доме не имелось.

Попытка вывести дозу на фунт быстро превратилась в гадание. Эфир поступал через лёгкие, его доля зависела от воздуха, плотности полотна, температуры комнаты и силы вдоха. Даже точное число капель мало что объясняло. Нужна была закрытая система с управляемым притоком воздуха, мерный испаритель и способ поддерживать дыхание. Для передовой всё это выглядело слишком хрупким.

Я провёл ладонью по лицу и посмотрел на шкаф с лекарствами. В армии главная нужда возникала раньше операции. Раненого следовало вынести из-под огня, остановить кровь, уменьшить боль и довезти до хирурга. Эфир для этого подходил плохо: стеклянные склянки, летучие пары, открытый огонь, необходимость следить за дыханием. Одного сонного фельдшера хватит, чтобы обезболивание закончилось удушьем.

На полке стояла тёмная бутылка лауданума. Опий уже возили в лекарских ящиках. Его растворяли в вине, давали каплями, закладывали в пилюли. Он успокаивал боль и понос, усыплял, вызывал рвоту, сужал зрачки и останавливал дыхание. Одинаковая ложка одного настоя могла помочь, другого