Град Петра - Илья Городчиков

Даже чистый морфий оставался опасным. Он снимал боль, дарил сон, подавлял дыхание и быстро превращал помощь в потребность. Я помнил пациентов прежнего времени, которые начинали с укола после операции и заканчивали поиском новой ампулы. У Булгакова эта дорога заняла меньше года. На войне, среди боли и свободного доступа к препарату, она могла стать ещё короче.

Значит, требовались правила: учёт каждой крупинки, ограничение доз, наблюдение за дыханием, запрет выдавать раствор без записи. Прежде правил нужен был препарат, две порции которого действовали одинаково.

На пятый вечер я поставил рядом три блюдца. В первом лежал серый порошок, во втором желтоватые иглы, в третьем почти белые кристаллы. Все три содержали нужное вещество. Ни одно я не решился бы дать человеку.

Фишер вытер руки полотном и спросил, что будем менять завтра.

Я посмотрел на исписанные листы. Моих старых знаний хватило, чтобы найти дверь. За ней начиналась работа химика: чистые реактивы, точные весы, повторяемое осаждение, проверка состава. Хирург мог запомнить последовательность операций. Понять все процессы по памяти он уже не мог.

— Завтра ничего не меняем. Опыты останавливаем.

Фишер удивился. Он считал последние кристаллы лучшими.

— Они лучшие на вид. Для лекарства этого мало. Пока каждая порция действует по-своему, перед нами яд неизвестной силы.

Я закрыл опий в шкафу и забрал ключ. Признать предел собственных навыков оказалось неприятнее, чем вскрыть гнойник без обезболивания. В прежней жизни лаборатория выдала бы чистое вещество, сертификат и концентрацию на ампуле. Здесь лабораторию предстояло создать самому либо найти человека, который понимал химию глубже аптекарских рецептов.

Фишер назвал двух профессоров и одного аптекаря при госпитале. Первый не стал бы разговаривать с лекарем без бумаг. Второй потребовал бы объяснить происхождение способа. Третий мог продать секрет тому, кто заплатит больше. Железов сумел бы открыть любую из этих дверей, но за каждой ждал новый долг.

Я вернулся в кабинет, разложил записи и начал составлять требования к весам. Коромысло должно было реагировать на доли грана. Гири придётся делать отдельно, сверяя несколько раз. Потом понадобится мерная посуда с одинаковыми делениями и способ проверить чистоту вещества без опытов на живом человеке.

За окном давно стемнело. Дом затих. Из комнаты Берестова доносился ровный храп, в коридоре горела одна лампа. Я дошёл до строки «химик» и обвёл её дважды.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял Лебедев. За пять дней после операции он успел выспаться и вернуть обычный цвет лица. Сейчас лицо снова стало бледным.

Я отложил перо.

— Что с Берестовым?

— С ним всё спокойно.

Лебедев прикрыл за собой дверь. Несколько мгновений он молчал, словно подбирал слова, хотя фраза требовалась короткая.

— Борис Петрович, к вам пришли.

Глава 11

Лебедев ещё несколько мгновений стоял у двери, прижимая ладонь к медной ручке. Его молчание сообщало о госте больше, чем имя и чин. Андрей Павлович умел спорить с богатыми пациентами, выгонял из дома пьяных офицеров и однажды выставил за порог купца, который предложил расплатиться краденым серебром. Бледнел он гораздо реже.

— Кто пришёл? — спросил я. — И почему вы говорите об этом таким голосом?

— Он не представился. Велел позвать вас и ждать в гостиной, — ответил Лебедев. Потом он посмотрел мне прямо в глаза и понизил голос на пару тонов: — В доме солдаты.

Я закрыл записи, убрал перо и повернул ключ в дверце шкафа. Серые, жёлтые и почти белые кристаллы остались внутри вместе с пятью днями бесполезной уверенности. Ключ лёг во внутренний карман, специально сделанный мною в подкладке. Если посетителя интересовали мои опыты, скрывать следы уже поздно. Плохо, что я не успел озаботиться этим раньше, но уж что есть, то есть.

В коридор я вышел первым и едва не упёрся в грудь двухметровому гренадеру. Он стоял в двух шагах от двери, широко расставив ноги. Ружьё с примкнутым штыком лежало на плече, с полей треуголки капал активно таявший снег. Ещё двое заняли лестницу, четвёртый ждал возле выхода во двор.

Мгновенного ареста не последовало. Старший среди солдат приложил два пальца к шляпе и попросил пройти в гостиную. Просьба прозвучала вежливо, при этом штык за его плечом находился возле моего лица, совершенно не добавляя мне уверенности. В прежней жизни подобное называлось добровольно-принудительным сопровождением до выяснения обстоятельств.

Лебедев двинулся рядом. Солдат шагнул между нами и указал доктору на место возле стены. Андрей Павлович сжал губы, однако подчинился. Я успел понять главное: гостя интересовал именно я, хозяину дома пока отвели роль свидетеля.

В гостиной горели все свечи. У дальней стены стояли ещё два солдата, возле окна молодой писарь раскладывал на столике бумаги. Центральное кресло занимал мужчина лет пятидесяти в тёмно-синем камзоле без яркой вышивки. Он пил чай из чашки с золотой каймой и рассматривал рисунок на фарфоре.

Этот сервиз Лебедев хранил в застеклённом шкафу на самый особый случай. Марья доставала его дважды за год, а мыть доверяла только себе. После спасения Железова я однажды спросил цену и получил ответ, сравнимый с годовым заработком мастерового на крупной столичной фабрике. Сейчас блюдце стояло на папке с бумагами, крышка сахарницы лежала прямо на полированном столе.

Незнакомец мог оказаться кем угодно: придворным лекарем, богатым вельможей, человеком из сыскной канцелярии. Манера пользоваться чужой дорогой вещью сразу отбросила первые два варианта. Так демонстрировали власть чиновники, которым не требовалось повышать голос.