Град Петра - Илья Городчиков

Я перечитал слово «опий» и стукнул себя ладонью по лбу.

Где опиум, там морфий. Булгаков всплыл в памяти раньше учебника. Врач, писатель и препарат, ставший для него спасением, зависимостью и материалом для повести. После этого пришла химия: опий содержал смесь веществ, сильнейшее обезболивающее можно было выделить, очистить и превратить в соль. На передовой раствор морфия оказался бы полезнее бутылки лауданума. Доза меньше, действие предсказуемее, перевозить легче. Иглы у меня уже были. Стеклодув мог сделать шприц после нескольких попыток.

Мысль выглядела настолько очевидной, что я несколько минут злился на себя. Я гнался за эфиром и операционным сном, пока готовое сырьё стояло в шкафу.

Потом восторг прошёл. Формулу морфина я помнил приблизительно. Способ выделения — кусками из университетского курса и истории фармакологии: вода, известь, фильтрование, осаждение, повторная очистка. В моём распоряжении находились аптекарские весы, стекло Фишера и память человека, который последний раз занимался органической химией много лет назад.

Этого могло хватить для начала.

Я отнёс Лебедеву список: опий хорошего качества, гашёная известь, нашатырь, спирт, бумага для фильтров и несколько чистых сосудов. Объяснять цель подробно не стал. После утреннего выступления доктор временно лишился права на тайны. Он прочитал перечень, спросил, не собираюсь ли я снова кого-нибудь усыплять, и получил поручение наблюдать Берестова.

К вечеру Фишер доставил два сорта опия. Один пришёл через английских купцов, другой купили у восточного торговца. Тёмные липкие куски пахли резко и отличались цветом. Аптекарь считал второй лучше, поскольку платил за него дороже. Такой способ определения чистоты был популярен во все века.

Первый опыт начали утром. Я растёр малую порцию опия, залил горячей водой и долго перемешивал. Тёмная жидкость прошла через фильтр, оставив густой осадок. Добавление извести изменило цвет и запах, часть примесей выпала хлопьями. После нового фильтрования раствор пришлось выпаривать на водяной бане, удерживая огонь далеко от спирта и остатков эфира.

Фишер следил за работой через моё плечо. Он знал свойства каждого вещества лучше меня, зато не понимал, что именно я ищу. Я понимал результат и плохо помнил дорогу. Получалось справедливое разделение невежества.

После добавления раствора нашатыря на дне появились бледные крупинки. Мы оставили сосуд до утра. Кристаллы выросли мелкими, сероватыми, смешанными с тёмной грязью.

Фишер потёр один стеклянной палочкой.

— Это соль?

— Основание. По крайней мере, должно быть им.

— Как называется?

Слово «морфин» появится лишь через десятилетия. Давать ему имя человека, который ещё даже не родился, казалось лишней наглостью.

— Пока называйте сонным веществом опия.

Малая часть растворилась в слабой кислоте. Раствор получился желтоватым. После повторного осаждения кристаллы стали светлее. Их было так мало, что весы Фишера едва показали движение.

Первую крупинку я растворил в известном объёме воды. Каплю нанесли на царапину крысе. Животное затихло через несколько минут, дыхание замедлилось, зрачки сузились. Через час оно снова двигалось и пыталось выбраться из клетки.

Лебедев наблюдал опыт молча. Утреннее обещание он пока соблюдал.

Вторая крыса получила такую же долю и почти не отреагировала.

Я повторил опыт на следующий день с новой порцией раствора. На этот раз животное обмякло слишком быстро. Дыхание упало до редких судорожных движений. Я растирал ему грудь, согревал тканью и несколько раз уже собирался признать смерть. Крыса выжила, однако до вечера лежала на боку.

Три одинаковые дозы дали слабый сон, почти полное отсутствие эффекта и состояние возле смерти.

Причина могла находиться в растворе, кристаллах, размере животных или моих руках. Все варианты были одинаково плохи.

Я вернулся к весам. Аптекарский гран был слишком велик для уверенной разовой дозы. Делить порошок на глаз запрещал здравый смысл. Раствор и счёт капель помогали лишь при известной концентрации. Наши кристаллы сохраняли примеси, втягивали влагу и растворялись не полностью. Каждая новая партия опия содержала другую долю действующего вещества.

Сырой морфий получить оказалось легче, чем чистый спирт в дороге. Превратить его в лекарство было труднее.

Следующие четыре дня я делил между больными и мастерской. Берестов на вторые сутки перенёс жар. Мы меняли повязки, промывали рану и заставляли его пить. К утру температура снизилась. На четвёртый день он уже требовал перо и служебные бумаги. Я разрешил только письмо жене и заставил указать в нём все двадцать четыре рубля. Человек, переживший камнесечение, мог позволить себе короткий приступ честности.

Орлов прислал записку. Рана оставалась спокойной, доехать он снова собирался лично. Я ответил запретом и приложил рисунок воспалённой конечности. Художественных способностей не хватило, зато угроза получилась убедительной.

Обычный приём тоже продолжался. У приказчика с кашлем я выслушал хрипы и назначил покой, тепло и питьё вместо кровопускания. Женщине с обожжённой ладонью снял грязную мазь, промыл пузыри и наложил чистую повязку. У мальчика нашёл в ухе горошину, которую его мать три дня пыталась протолкнуть глубже шпилькой. Работа возвращала чувство почвы под ногами. Здесь я видел проблему и понимал, что делать.

В мастерской уверенность исчезала.

Мы меняли количество извести, температуру воды и время выпаривания. Фишер предложил промывать осадок спиртом. Кристаллы становились светлее, выход падал почти вдвое. Из десяти частей одного опия получалось больше вещества, чем из пятнадцати частей другого. Цвет больше не говорил о силе. Запах тоже обманывал.

Я завёл таблицу для каждой партии. Вес сырья, объём воды, количество извести, время нагрева, вид осадка, приблизительная масса продукта. Рядом шли опыты на крысах. Записи заполняли листы и не давали ответа, какой раствор можно ввести раненому солдату.