Не идеальный мир для демониста! №1 - Иван Клепачев

— Записал, — тихо сказал. — «Решение принимает Дом, а не только Нордвальды и храм».

— Это не они примут, — вмешался Марэн. — Это примут королевские писари. Но если ваше «нет» там даже не будет записано…

— …они скажут, что «Дом молчал», — закончил я. — И будут правы.

Когда все разошлись, я остался со списком один на один.

«Можно отдать»:

— часть приграничных полей,

— часть долгов,

— какие‑то торговые доли.

«Нельзя»:

— башня,

— имя,

— опорные дома,

— ядро людей,

— наследница,

— право решать.

Я провёл линию между колонками.

Весенняя проверка будет именно об этом. Они придут не «забрать всё». Они придут двигать черту. Вопрос — куда.

Марэн подошёл бесшумно.

— Ты понимаешь, что сейчас сделал? — спросил.

— Обрисовал поле, — ответил я. — Чтобы не орать потом «нас продали» там, где мы сами сказали «можно».

— Ещё ты убрал у себя возможность уступить что‑то из второй колонки, — заметил он. — Даже если ситуация будет совсем другой.

— Да, — согласился я. — Себе и им. Если кто‑то из нас захочет продать Элию или заставу, ему придётся сначала порвать этот лист перед всеми.

Он смотрел на меня пристально.

— Ты опасен, дух, — сказал он. — Ты привязываешь людей к своим словам.

— Я привязываю людей к их словам, — поправил я. — Я тут всего лишь стенографист.

Он усмехнулся.

— А весенний круг, — продолжил, — привяжет тебя к твоим.

— Уже привязал, — сказал я. — Храм недоволен. Нордвальды злятся. Корона нюхает. Назад пути нет.

Нить договора в груди дрожала, как линия, по которой уже пустили ток, но ещё не включили нагрузку.

— Ты всё ещё мог бы… — начал Марэн.

— Исчезнуть? — подсказал я. — Уйти в лес, «разорвать договор», стать свободным демоном и жить на ягодах?

Он посмотрел серьёзно.

— Да.

Я усмехнулся.

— Слишком поздно, — сказал. — Я уже подписался под этим цирком. Себя вытащу — Дом всё равно останется на рельсах. Только без тормозов.

Он чуть кивнул. Медленно. Как человек, который ожидал иного ответа, но этот — принимает.

— Тогда готовься, — сказал он. — Весенний запрос — это только шапка. Настоящее начнётся, когда приедут люди.

Люди начали приезжать уже через пару дней. Не те, что «главные», — предвестники.

Сначала — ещё один храмовый писарь. Молчаливый, бледный, с глазами, в которых отразился весь архив. Хольгер взял его под бок, как нашедшегося двоюродного брата, и увёл в глубь библиотек.

Потом — королевский вестник. В красивом, но уже поношенном плаще. Мокрый от тающего снега, злой от дорог.

— К весеннему кругу канцелярия направит своего человека, — нараспев сообщил он, передавая свиток. — Просили внести в реестр, что Дом уведомлён.

Его не интересовало, живы мы будем к тому моменту или нет. Главное — крестик в ведомости.

Я расписался. Просто фамилией. Бывшей, старой, земной. Всё равно здесь её никто не поймёт.

— Это что за каракули? — спросил он.

— Мой внутренний демон, — ответил я. — Тоже хочет поучаствовать.

Он плюнул в снег и уехал.

Самыми последними начали стекаться… слухи.

— Говорят, Нордвальды уже собирают людей, — донёс Кари из заставы. — Не войну. Кортеж. Но мечей — много.

— Говорят, один из их младших уже хвастается, что «к лету башня будет его», — принесла Линда из трактира.

— Говорят, в храме уже спорят, — тихо сказал Хольгер. — Одни считают, что нас надо «сохранить», другие — что «распустить во имя порядка».

Слова летели, как первые комары. Жужжат. Не кусают. Пока.

Я скреплял их в пачки. Фиксировал. Чтобы потом, когда начнётся большОе движение, не думать «мне это показалось».

В один из вечеров Элия зашла ко мне в башню без стука.

Лицо — уставшее, но собраное. В руках — свиток.

— Я написала, — сказала.

— Что? — спросил я.

— Ответ короне, — она положила лист мне на стол. — Ты говорил про «Дом с планом». Я попробовала.

Я развернул.

Без изысков. Без витиеватых оборотов. Чистая, жёсткая проза.

«Дом Райхеров признаёт, что не может в одиночку тянуть старые долги и границы…

…но считает неразумным передавать Дом Нордвальдов всё, что те просят.

Мы предлагаем:

— часть приграничных полей…

— долю в сборе с восточного тракта…

— участие в охране рубежа общими силами.

Взамен требуем:

— признания за Домом Райхеров статуса меньшего Дома без права принудительного поглощения;

— подтверждения за нами башни, опорных домов и людей, живущих под ними;

— участия храма в любом договоре, заключаемом с Домом Нордвальдов, как свидетеля, а не только печати».

Внизу — аккуратно, ровно, её подпись. Полная. С именами, о которых шепчутся по углам.

Я вернул свиток.

— Это хорошо, — сказал. Не как утешение. Как факт. — Очень.

— Ты что‑нибудь добавил бы? — спросила она.

Я подумал. Перечитал ещё раз.

— Одну фразу, — ответил. — Короткую.

Подсунул свиток обратно, взял перо, внизу, уже под подписью, вывел:

«Мы не просим милости. Мы просим правил».

Чернила легли криво. Язык дернулся: слишком по‑нашему, не по‑ихнему.

— Это смело, — тихо сказала она.

— Это правда, — ответил я. — Если они хотят хороших налогоплательщиков, им нужен Дом, который понимает, по каким законам живёт. А не собака под воротами Нордвальдов.

Она молчала.

— Ты уверена, что хочешь это отправить? — спросил я наконец. — Это же не «жалобка». Это предложение сделки.

— Да, — сказала она. — Потому что если мы промолчим, весенний круг станет судом, а не разговором. Я хочу хотя бы попытаться сделать вид, что у нас есть голос.

— Это не «вид», — возразил я. — Это и есть голос.

Она усмехнулась.

— Ой, только не начинай опять про «слова внутри», — попросила. — Я ещё от кухни не отошла.

— Ладно, — поднял я руки. — Тогда скажу проще. Если вы отправите это письмо, у Нордвальдов не получится сказать: «Дом сам попросил нас его забрать». Они уже не смогут продать вашу смерть как «добровольное решение».

Она посмотрела куда‑то в сторону, за окно, где белая тряпка с нашей фразой чуть потрёпалась на ветру, но держалась.

— Пошлём утром, — сказала. — Вместе с твоим отчётом для храма.

— С тем, где я называю их слепыми? — уточнил я.

— С тем, где ты называешь их нуждающимися в проверке, — поправила она. — Я учусь у тебя формулировкам.

Ночью я не спал.

Не от страха. От перегрузки.

В голове крутились три контура: храм, корона, волки. Между ними — тонкие стрелки: наше письмо, их запросы, старые договора, новые фразы.

Я встал, прошёлся по комнате. Открыл окно.

Весна пахла мокрым камнем и чужой дорогой. Где‑то далеко, по тракту, уже глухо качались колёса — кто‑то ехал раньше времени. Может быть, просто купцы. Может — уже чей‑то вчерашний приказ.

— Ты не умеешь отдыхать, — сказал за спиной