Фантастика 2026-85 - Stonegriffin

Экзоскелет вскинул массивный кулак для последнего удара, но в это мгновение тяжелое лезвие топора сзади обрушилось на его шею.

Джоанна. С лицом, залитым кровью, прижимая ладонь к сломанным ребрам и едва удерживая равновесие, она всё же крепко сжимала свое верное оружие.

— Я ведь говорила, — прохрипела она сквозь зубы, — что приду вовремя.

Последний защитник Койн попятился. Он остался один против двоих, которые, вопреки всем законам физики и биологии, отказывались умирать. Страх пересилил долг. Гвардеец отбросил винтовку и вскинул руки.

— Сдаюсь! Я складываю оружие!

Пит перевел взгляд с него на изможденную Джоанну, а затем на трибуну, где Койн, уже не скрывая паники, пятилась к лестнице, лихорадочно ища путь к спасению.

— Прочь, — бросил он пилоту.

Человек сорвался с места и бросился бежать.

Глава 61

Койн почти достигла лестницы.

Всего три шага отделяли её от спасительного служебного выхода, за которым она растворилась бы в лабиринтах столичных улиц. У неё оставались верные люди, неисчерпаемые ресурсы и дюжина запасных сценариев. Она не помышляла о капитуляции.

Пит читал это в её глазах. Там не было ни тени страха или раскаяния — лишь ледяная решимость игрока, который еще не признал поражения. Она намеревалась перегруппироваться, чтобы вернуться и нанести ответный удар.

Он понимал: ему не успеть. Двадцать метров превратились в непреодолимую пропасть. Его тело работало на износ: каждый шаг давался ценой неимоверных усилий, а сломанные ребра превращали каждый вдох в пытку.

Но его личное вмешательство уже не требовалось.

Воздух прорезал резкий, хищный свист.

Стрела впилась в колено Койн, филигранно поразив сустав под обрезом защитного облачения. Вскрикнув, она рухнула на помост, инстинктивно прижимая ладони к ране.

Китнисс замерла на своей платформе. Лук был вскинут, тетива — натянута до предела. Вторая стрела уже лежала на направляющей, а её наконечник замер в перекрестии между глаз Койн.

— Ни с места, — голос Китнисс звучал пугающе ровно. В нем не было и тени волнения, подобающего моменту покушения на главу государства. — Лежи и не шевелись.

Койн скорчилась, баюкая раненую ногу. На безупречной белизне её костюма расплывалось яркое, бесформенное пятно крови.

— Ты... — она задыхалась от жгучей боли, — ты дорого заплатишь за это... изменница... Сойка...

— Молчи, — оборвала её Китнисс. — Просто замолчи.

Пит начал подъем на трибуну, медленно переставляя ноги и крепко держась за перила. Джоанна шла бок о бок, опираясь на его плечо. Оба они были на грани обморока от боли и истощения, но продолжали стоять.

Площадь онемела. Миллионы людей по всему Панему замерли перед экранами. Трансляция продолжалась — Плутарх, верный своему инстинкту политического выживания, не спешил прерывать эфир, желая досмотреть финал этой драмы.

Пит остановился в самом центре помоста. Его взгляд скользнул по поверженной, окровавленной Койн, задержался на Сноу, который по-прежнему неподвижно наблюдал за происходящим с нечитаемой маской на лице, и обратился к толпе — смятенной, напуганной и застывшей в ожидании.

Кто-то вновь протянул ему микрофон — быть может, тот самый юноша-гвардеец, а может, другой, столь же растерянный. Пит принял его.

Тишина над Панемом стала абсолютной.

Пит обвел взглядом многотысячную толпу.

Перед ним расстилалось море человеческих лиц — искаженных страхом, застывших в растерянности, полных немого ожидания. Повстанцы и уроженцы Капитолия, триумфаторы и поверженные, палачи и их жертвы — все они, затаив дыхание, взирали на него. На человека в изорванном, багровом от крови костюме, который держался на ногах лишь чудом воли.

Он поднес микрофон к губам.

— Сегодня я лишил жизни двадцать три человека.

Его голос звучал пугающе ровно. В нем не было ни тени бахвальства, ни надрыва раскаяния. Так говорят лишь о неоспоримых, застывших фактах.

— Здесь, на этой площади. За последние три минуты.

Тишина стала почти осязаемой, звенящей.

— А до этого — сотни. Быть может, тысячи. Я давно сбился со счета.

Он сделал вынужденную паузу — не ради театрального жеста, а чтобы перевести дух. Сломанные ребра при каждом вдохе впивались в легкие острыми иглами.

— Капитолий сотворил из меня оружие. Это истина. Они вырвали сына пекаря из Двенадцатого дистрикта и перековали его в бездушное орудие смерти. Меня программировали. Ломали. Собирали заново по кусочкам. Снова и снова, пока не получили идеальный результат.

Он перевел взгляд на Сноу — дряхлого старика, который внимал ему, сохраняя всё то же непроницаемое выражение лица.

— Они полагали, что полностью подчинили меня своей воле. Они заблуждались.

Пит вновь обратился к толпе.

— Президент Койн провозгласила начало новых Голодных игр. Теперь их жертвами должны стать дети Капитолия. Она преподнесла это вам под маской справедливости.

По площади, точно предвестник бури, прокатился глухой, неуверенный ропот.

— Но это не правосудие. Это лишь очередной виток того же кровавого цикла. Та же жатва, те же детские смерти — сменились лишь декорации и палачи.

Он указал рукой на Койн, распростертую на помосте.

— Она жаждала стать новым Сноу. Иное имя, свежие лозунги — но та же неограниченная власть. Тот же тотальный контроль. Те же Игры.

Койн попыталась возразить, но Китнисс сделала шаг вперед, и наконечник ножа, замерший у её лица, заставил её осечься.

— И я говорю вам: довольно.

Простые, лаконичные слова повисли над площадью, словно окончательный приговор старому миру.

— Хватит Игр. Хватит приносить детей в жертву. Хватит диктаторов — и былых, и новоявленных.

Пит на мгновение опустил микрофон, собирая воедино остатки сил. Каждый вздох давался ему волевым усилием.

— Я не жажду власти. Мне не нужны чины и регалии. Я не стремлюсь стать ни вашим президентом, ни новым спасителем, ни очередным вождем. Мое единственное желание — чтобы это безумие наконец прекратилось. Чтобы амбиции политиков больше никогда не оплачивались жизнями наших детей.

Он вновь поднес микрофон к губам:

— Пусть пройдут выборы. Честные. Настоящие. Пусть народ сам определит свою судьбу. Не Койн. Не я. Только вы — люди Панема. Но я предупреждаю наших будущих лидеров — я буду следить за вами. И если вы возомните себя выше взятых обязательств — я за вами приду.

Наступила тишина, глубокая и звенящая.

А затем тишину разорвал звук. Где-то в глубине толпы, в самых последних рядах, кто-то один начал аплодировать. Одинокие хлопки в безбрежном море безмолвия. К ним присоединился второй голос, третий, десятый.

Волна ликования нарастала — поначалу несмело, почти робко, но вскоре она стала необоримой. Аплодисменты