Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III - Арон Родович

квартире. Я машинально полез в карман и только тогда вспомнил, что ключей у меня нет. Я даже не понял, где они. Остались в офисе или мне их так и не вернули. Мысль про замки мелькнула и сразу же стала бессмысленной. Если кто-то уже держал меня в клетке, то замки для него вряд ли проблема. А сейчас ключи вообще оказались в руках не у меня.

Ксюша достала связку спокойно, без лишних слов, будто это самая обычная процедура. Дверь щёлкнула, и в квартиру мы вошли так, как входят домой люди, которые давно приняли решение, что это их пространство, хотя бы на ночь.

Внутри девчонки сразу подняли шорох. Катя начала спрашивать, где что лежит, и при этом двигалась так, будто отмечала территорию. Ксюша молча скинула обувь и прошла дальше уверенно, как по привычному маршруту. Я стоял в коридоре и чувствовал, как меня вырубает. Не сонливостью тела, а усталостью головы. Я вроде бы спал под газом, но это был сон без отдыха. Он не лечит.

Пушистый шар, все это время спавший у меня на шее, вытянул когти, снова впившись мне в кожу, подтянулся, зевнул прямо мне в ухо и, лениво спрыгнув на пол, зашагал на кухню к своей миске.

— Делайте что хотите, — сказал я. — А я спать.

Я дошёл до комнаты и рухнул на надувной матрас. Он мягко провалился подо мной и тут же вернул давление обратно. Я закрыл глаза, и мир поплыл в сторону тишины.

Но тишина не успела погрузить меня в себя.

Ко мне подошла Катя. Голос у неё стал другим, ниже и мягче, но в мягкости стоял приказ.

— Давай сначала сменим тебе бинты, а потом ты ляжешь спать, дорогой.

Я даже не открыл глаза сразу. Слова дошли как через вату. Надувной матрас подо мной тихо скрипнул, принимая новый вес, и это было единственное, на что я сейчас был согласен — лежать и не шевелиться. Тело упиралось в мягкость, как в единственную стенку, которая не давит и не требует.

— Я уже лёг, — сказал я глухо. — Это мой план и сейчас я его реализовываю.

Катя не засмеялась. И не отступила.

— Ты лёг с грязными бинтами. Это не план. Это глупость.

Я хотел отмахнуться, но слово «грязными» зацепилось за мозг и не отпустило. Я действительно не смотрел на руки толком с того момента, как мы вышли из офиса. Я чувствовал боль, чувствовал натяжение, чувствовал, как бинт тянет кожу, но не видел. Не хотел видеть. Это было как с арены — пока не смотришь, оно будто не твоё.

Я всё-таки приоткрыл глаза и перевёл взгляд на ладони. Белая повязка стала серой. По краям — тёмные пятна, как будто кто-то пролил чай и забыл вытереть. В одном месте бинт будто слипся и стал жёстче. Сукровица высохла и превратила ткань в корку, и от этого корка тянула кожу, когда я просто шевелил пальцами. Запах тоже был специфическим. Металл, антисептик, что-то тёплое и неприятное, что вылезает из тела, когда оно трескается.

Слева, у дверного проёма, возникла Ксюша. Я не видел её целиком, но услышал по шагам — мягко, уверенно, как у себя дома. Это «как дома» врезалось в Катю даже сильнее, чем просто наличие конкурентки.

— Я это сделаю, — сказала Ксюша просто. — У меня рука лёгкая.

Катя повернулась к ней но не всем телом, только головой. Ровно настолько, чтобы показать — услышала. И ровно настолько, чтобы не уступить и не сдать позиции.

— Нет. Ты сейчас сделаешь из этого спектакль. А Роме твои игра не нужна, ему необходима медицинская помощь и забота.

— Зато тебе вообще ничего, кроме контроля надо мной, не нужно…

Потолок плыл. Комната была слишком тихой и слишком обычной для того, что ещё гудело во мне. Я смотрел на их силуэты и понимал, что если сейчас не выставить границы, они снова начнут ругаться, только уже здесь, в комнате, над моей головой, над этим матрасом, над моими полузакрытыми глазами.

— Девочки, — сказал я устало. Голос вышел сухой, как будто я давно не пил. — Давайте без шоу, я сегодня не в состоянии.

Катя смягчилась в лице, но не в решении. У неё это было мгновенно. Эмоция — внутрь, действие — наружу.

— Конечно, — сказала она. — Без шоу. Дай руки.

Ксюша фыркнула тихо, но тоже сбавила тон.

— Хорошо. Без шоу, так без шоу.

Катя села рядом, ближе, чем нужно. Я почувствовал тепло её бедра у своего бока. Тепло раздражало не существованием или интимной близостью, а тем, что тело вообще способно что-то отмечать сейчас, когда голова ещё помнит клетку и чужой голос. Я от этого разозлился на себя. На секунду. Потом злость провалилась обратно в усталость.

— Ладони, Ром, — повторила Катя и протянула руки ладонями вверх, как медсестра, с большим опытом. — Аккуратно. Не дёргайся.

— Я и так не дёргаюсь, — буркнул я, но руки всё равно поднял.

Бинт на правой ладони тянул кожу. Под повязкой всё жило. Пульс бился в пальцах так, будто кто-то стучал изнутри. Катя взяла руку, и хватка у неё была такая, что спорить было бессмысленно. Не больно. Железно. Она фиксировала меня, как будто боялась, что я вывернусь не от боли, а от того, что внутри сорвёт резьбу.

— Ножницы есть? — спросила Катя, не глядя на Ксюшу.

Ксюша ответила не сразу. Я услышал короткую паузу, в которой она решала, будет ли играть в принцип или в пользу.

— Есть, — сказала она. — Сейчас.

Катя кивнула, будто так и должно быть.

Я сглотнул. Горло было сухим, и даже слюна будто прилипла к нёбу, задержалась на носоглотке и не спешила стекать вниз.

— Только быстро, — сказал я. — Мне… тяжело.

Катя посмотрела на меня уже иначе. Не как на территорию. Как на человека, которого надо собрать обратно, как конструктор.

— Быстро, — успокоила она. — Поэтому и делаем сейчас. Потом ты вырубишься, и ты даже не поймёшь, что ночью зацепил повязку и содрал себе кожу.

Ксюша вернулась и положила ножницы на край матраса. Звук получился мягкий, но отчётливый. Металл о ткань. Катя взяла ножницы и двинула лезвиями.

— Дыши, — сказала Катя. — Не задерживай дыхание, так хуже.

— Я дышу.

— Ты пытаешься не чувствовать, абстрагироваться, — поправила она. — А это другое.

Я хотел огрызнуться, но сил не нашёл. Катя потянула край повязки, и по пальцам прошла тонкая боль. Не резкая, а медленная, тягучая, противная, которая делает мир ясным и злым одновременно. Боль как правда.

Бинт отходил тяжело.