Роковой год - Роман Смирнов

реку — спокойная, блестящая на солнце. На тот берег — лес, поля, белая церковь в деревне. Красиво. Мирно. И сорок один танк за этим лесом, готовый двинуться в любую минуту.

— Возвращайся на пост. Продолжай наблюдение.

— Есть.

Лукьянов убежал. Демьянов остался на холме, стоял, смотрел. Ветер шевелил траву, птицы пели в кустах. Обычное июньское утро. Сорок один танк. Двадцать гранатомётов. Если каждый выстрел в цель, то они подобьют больше, чем видели сегодня. Но выстрелы не все будут в цель. Будут промахи, будут осечки, будут погибшие расчёты. Реально — тридцать, может сорок.

А сколько танков прошло вчера, позавчера, на прошлой неделе? Сколько стоит в лесах, на станциях, в резерве? В полдень пришла шифровка из штаба дивизии. Связист принёс, вытянулся у двери.

— Срочная, товарищ майор.

Демьянов взял бланк, прочитал. Короткая, сухая, без лишних слов.

«Повышенная боеготовность. Отпуска отменить. Увольнительные отменить. Личный состав держать на позициях. Ждать дальнейших указаний. Командир дивизии генерал-майор Сергеев.»

Он перечитал. Потом ещё раз.

Повышенная боеготовность. Не «усиленная», не «обычная» — повышенная. Следующая ступень — боевая тревога. А после боевой тревоги только война.

— Соберите командиров рот, — сказал он связисту. — Через пятнадцать минут, здесь.

— Есть.

Совещание было коротким. Демьянов зачитал шифровку, объяснил, что это значит.

— С этого момента — никто никуда. Все на позициях, все в готовности. Спать по очереди, одетыми, оружие под рукой. Связь проверять каждый час. Миномёты — расчёты рядом, снаряды поднести. Пулемёты — ленты набить, запасные стволы подготовить.

— Когда ждать? — спросил Сидорчук.

— Шифровка говорит — ждать указаний.

— Каких указаний?

Демьянов помолчал. Вспомнил февральские учения, когда отрабатывали план Д-3. Отход на заранее подготовленные позиции, задержание противника, выигрыш времени. Тогда это казалось абстракцией, бумажной игрой. Сейчас — нет.

— Сигнал «Гроза», — сказал он. — Если придёт — действуем по плану Д-3. Все помнят?

Кивнули. Помнят. Отрабатывали.

— Вопросы?

Емельянов, командир второй роты, поднял руку.

— Товарищ майор. Новое оружие, гранатомёты. Они помогут?

— Помогут.

— Насколько?

Демьянов посмотрел на него. Емельянов был старше остальных, сорок два года, воевал ещё в Гражданскую. Знал, что такое война. Знал, что такое отступление.

— Двадцать гранатомётов против танковой дивизии, — сказал Демьянов медленно, — это как двадцать камней против лавины. Замедлит. Может, остановит несколько глыб. Но лавина всё равно пройдёт.

— Тогда зачем?

— Затем, что несколько глыб это несколько танков. А несколько танков это двадцать-тридцать немцев, которые не доедут до Минска. Каждый танк считается. Каждый час, который мы выиграем, считается. Мы здесь не для того, чтобы победить. Мы здесь, чтобы задержать их. Дать время тем, кто сзади.

Молчание. Все понимали. Никто не спорил.

— Ещё вопросы?

Нет.

— Разойдись.

Глава 31

Ночь

Шапошников пришёл в семь вечера. Сталин встал из-за стола, вышел навстречу. Пожал руку, задержал чуть дольше обычного.

— Садитесь, Борис Михайлович. Чаю?

— Не откажусь.

Поскрёбышев принёс чай, поставил на стол, вышел бесшумно. Закрыл дверь. Они остались вдвоём. Шапошников грел руки о стакан, хотя в кабинете было тепло. Привычка, нервы. Сталин видел это и молчал, давал время собраться.

— Тимошенко на месте? — спросил наконец.

— В Минске с утра. Я был против, вы знаете. Нарком обороны должен находиться в Москве.

— Нарком обороны должен находиться там, где он нужнее всего. Там нужен человек, который может принимать решения на месте, а не ждать связи с Москвой. Шапошников покачал головой, но спорить не стал. Они уже обсуждали это три дня назад, и Сталин тогда настоял на своём.

— Доложил час назад: войска в готовности, командиры на местах.

— Жуков?

— В Риге.

— Хорошо.

Три направления, три человека. Тимошенко на западе, Жуков на северо-западе, Киевский округ пока держит Кирпонос. Расстановка необычная, штабные ворчали, но Сталин знал, что делает. Первый удар примут запад и Прибалтика. Там нужны лучшие.

Он подошёл к окну, посмотрел на вечернюю Москву. Солнце садилось за крышами, небо розовело. Красивый вечер. Последний мирный.

— Борис Михайлович, — сказал он, не оборачиваясь, — сколько у нас времени?

Шапошников помолчал. Потом сказал:

— Разведка докладывает: немецкие части на исходных. Связь между штабами резко сократилась, радиомолчание. Плохой признак.

— Это не ответ.

— Я знаю. — Шапошников отставил стакан, встал. Подошёл к карте, висевшей на стене. Провёл пальцем по синей ленте границы. — Если судить по всем признакам… завтра. На рассвете.

— Вы уверены? — Сталин открыл конверт, вынул лист. Одно слово, написанное от руки: «ГРОЗА». — Передайте сегодня. Всем троим.

Шапошников взял лист, посмотрел. Лицо его не изменилось, но пальцы чуть дрогнули.

— Западному, Киевскому, Прибалтийскому?

— Да. Командующие ВВС округов вскроют свои конверты и начнут рассредоточение. Часть машин на запасные площадки, остальные замаскировать и держать в готовности. К рассвету всё должно быть сделано.

— Это десять часов. Может не хватить.

— Хватит. — Сталин посмотрел ему в глаза. — Должно хватить.

Шапошников сложил лист, убрал в планшет. Застегнул, проверил.

— Что ещё?

— Сухопутные войска. Боевая тревога по всей линии. Тимошенко и Жуков уже знают, ждут подтверждения. Позвоните, скажите: приказ отдан. И Кирпоносу тоже, пусть не думает, что про него забыли.

— Они спросят, откуда мы знаем точную дату.

— Скажите, что это моё решение. На основании совокупности разведданных. Этого достаточно.

Шапошников кивнул. Не спорил, не задавал лишних вопросов. Пять лет они работали вместе, и за эти пять лет научились понимать друг друга без слов. Когда Сталин говорил «моё решение», это означало: не обсуждается.

— Флот, — сказал Сталин. — Кузнецов готов?

— Он запросил разрешение на готовность номер один ещё вчера. Я сказал ждать.

— Больше не нужно ждать. Пусть объявляет.

— Есть.

Шапошников стоял посреди кабинета. Ждал ещё чего-то. Или хотел сказать.

— Борис Михайлович. Вы хотите что-то спросить?

Шапошников помедлил. Провёл рукой по лицу, потёр глаза. Потом заговорил:

— Я старый солдат. Видел многое. Но того, что происходило эти годы, я объяснить не могу. Вы знаете то, чего знать невозможно. Предугадываете события, которые ещё не случились. — Он усмехнулся невесело. — Я не верю в мистику. Но объяснения у меня нет.

Сталин смотрел на него долго. Потом сказал:

— Если бы я вам объяснил, вы бы не поверили.

— Попробуйте.

— Нет. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом, когда всё это закончится и мы будем сидеть где-нибудь на даче, пить чай и вспоминать. Тогда расскажу. А пока просто верьте мне.

— Я верю, — сказал Шапошников тихо. — Иначе бы здесь не стоял.

— Знаю.

Они постояли молча. Два человека в пустом кабинете, накануне войны.

— Идите, — сказал Сталин. — У вас много работы. Связь со мной каждые два часа. Любые новости, любые изменения.

— Есть.

Шапошников повернулся к двери. Остановился, обернулся.

— Иосиф Виссарионович. Что