Год урожая 3 - Константин Градов

Вторым — журналист из «Курской правды». Серьёзный мужчина лет сорока, с фотоаппаратом «Зенит» и блокнотом, в котором уже были — заранее — написаны вопросы. Профессионал. Я провёл его по маршруту: правление (цифры), поле (зелень), коровник (масло), молочный цех (Антонина). Статья вышла через неделю — с фотографией Кузьмича на поле и заголовком, который я не видел заранее: «Председатель, который опередил программу.»

«Опередил программу.» Вот оно. Двенадцать слов в заголовке областной газеты — и «Рассвет» из «одного из лучших» стал — символом. Не потому что мы — лучшие (были хозяйства крупнее, богаче, технически оснащённее). Потому что мы — «опередили». Сделали раньше, чем сказали. Построили модель, которая совпала с программой — до того, как программа была объявлена. Совпадение? Для читателей «Курской правды» — да. Для Нины — нет. Для меня — тоже нет.

Но — пусть. Совпадение — удобная версия.

Третьим — приехал фотограф «Сельской жизни». Из Москвы. Молодой парень с двумя камерами на шее, в джинсах (настоящих, фирменных, каких в Рассветово не видели ни разу), с чемоданом, в котором обнаружились три объектива, вспышка и плёнка «Kodak» — тоже фирменная. Деревня — приняла его с тем благоговейным любопытством, с которым принимала всё московское: «Из Москвы? Из газеты? Настоящий?»

Фотограф — настоящий. Снимал три дня. Коровник — с разных ракурсов (Антонина — позировала с коровой, что для неё было неожиданно: Антонина с трактором позировала бы с удовольствием, а с коровой — стеснялась). Поля — панорамой, с горизонтом и облаками (красиво — даже я признал). Кузьмича — на фоне убранного поля (ну, не убранного — зелёного, но фотограф сказал: «Нестрашно, зелёное даже лучше»). Меня — у правления, с блокнотом в руке и Катиным рисунком на стене за спиной (школа с газовой трубой и кошкой на крыше — рисунок стал непреднамеренной визитной карточкой «Рассвета»).

Статья в «Сельской жизни» вышла в июне. Полполосы. Фотографии — три: коровник, поле, я у правления. Текст — профессиональный, сухой, без птицынского романтизма, но — с цифрами, которые говорили сами за себя. Тридцать два центнера. Переработка. Газификация. Бригадный подряд. Подсобные хозяйства. Модель.

Шесть миллионов тиража. Шесть миллионов читателей — от Бреста до Владивостока — прочитали про «Рассвет». Про Кузьмича. Про масло. Про газ.

Про — нас.

Корытин позвонил в начале июня.

Голос — ровный, как всегда. Стерильный. Профессиональный. Но — с нотой, которую я раньше не слышал: удовлетворение. Не тёплое — корытинское: удовлетворение инвестора, чей актив показал рост.

— Дорохов Павел Васильевич, — сказал он. — Поздравляю. «Сельская жизнь» — хорошая публикация.

— Спасибо, Алексей Павлович.

— Совещание в Минсельхозе — сентябрь. Подтверждаю. Доклад — пятнадцать минут. Тема — «Опыт комплексного развития сельскохозяйственного предприятия в рамках Продовольственной программы.» Название — моё, вы — наполните.

— Наполню.

— И, Дорохов, — пауза, — привезите масло. Два килограмма. Жена — в восторге. Говорит — как деревенское.

— Оно и есть деревенское, Алексей Павлович.

— Именно поэтому, — сказал он. И — повесил трубку.

Два килограмма масла для жены замминистра. Бартер — универсальная валюта: для Артура — мясо, для Тараканова — мясо, для Корытина — масло. Каждому — своё. Экономика бартера не знает инфляции и не зависит от курса рубля. Адам Смит — плачет, Маркс — аплодирует. Или наоборот.

Вечером — дома. Валентина проверяла тетради (привычка — привычка — привычка). Мишка — готовился к экзаменам: физика, задачник, карандаш, ругательства шёпотом. Катя — рисовала (новый рисунок: папа у правления, с блокнотом и фотографом — зафиксировала визит «Сельской жизни» по-своему).

— Паш, — сказала Валентина, не отрываясь от тетрадей, — тебя в газете напечатали.

— Напечатали.

— Союзной.

— Союзной.

— И что ты чувствуешь?

Я подумал. Что я чувствовал? Гордость? Да, немного. Тревогу? Да, побольше. Потому что — Мельниченко прав: витрина. А витрину — проверяют. Каждая публикация — это не только слава, это — прицел. Кто-то читает «Сельскую жизнь» и думает: «Молодцы.» Кто-то читает — и думает: «Посмотрим.»

— Чувствую, что впереди — много работы, — сказал я.

Валентина кивнула. Она — понимала. Три года рядом — и она читала мои «нормально», «хорошо» и «много работы» как шифровки: точно и быстро.

— Паш, — сказала она, — Брежнев… он — совсем плохо выглядит. По телевизору.

Я замер. Не потому что удивился — потому что Валентина произнесла вслух то, что я думал каждый день. Брежнев — плох. Семьдесят пять лет, артериосклероз, лекарственная зависимость, челюсть еле двигается, речь — невнятная. Генеральный секретарь, который еле стоит на трибуне. Страна — видит. Страна — молчит. Потому что говорить вслух — нельзя.

Валентина — сказала. Дома. На кухне. Шёпотом — но сказала.

— Плохо выглядит, — согласился я.

— Он… долго ещё?

Вопрос, который в этой стране не задавали вслух. Вопрос, на который я — знал ответ. Десятое ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Через полгода. Через сто семьдесят дней.

— Не знаю, Валь, — сказал я. — Не знаю.

Ложь. Единственная ложь, которую я позволял себе — Валентине. Потому что правда — невозможна. Правда — «он умрёт через полгода, и я знаю точную дату, потому что я из будущего» — это слова, которые разрушат всё. Семью, доверие, здравый смысл. Ложь — во спасение. Или — во сохранение.

— Чувствую — перемены будут, — добавил я. Тихо. Почти — для себя.

Валентина посмотрела на меня — долго, внимательно, тем взглядом, которым смотрела, когда чувствовала, что я говорю не всё.

— Ты часто это говоришь, — сказала она. — «Чувствую.» Как Нина.

— Нина тоже говорит?

— Нина мне сказала: «Ваш муж — как барометр. Чувствует погоду раньше, чем она приходит.»

Нина. Замечает. Говорит — Валентине. Валентина — мне. Круг. Маленький, деревенский круг наблюдений, который замыкается — на мне. Две женщины — парторг и жена — смотрят на меня и видят то, что я прячу.

Но — не спрашивают. Не допрашивают. Не давят. Просто — замечают. И — ждут.

Может быть — когда-нибудь — расскажу. Может быть — нет.

Пока — работа. Пока — Продовольственная программа. Пока — «Рассвет» на обложке «Сельской жизни» и Корытин, который ждёт доклада в сентябре.

Брежнев — слабеет. Полгода. Сто семьдесят дней.

Потом — Андропов. Потом — другие правила. Потом — всё изменится.

Но — мы будем готовы. Как были готовы к программе — будем готовы к переменам. Потому что фундамент — крепкий. Люди — надёжные. Система — работает.

Это — единственное, что я могу контролировать.

Остальное — время.

Глава