Год урожая 3 - Константин Градов

Колбасный цех заработал в июне.

Артур — сдержал слово: оборудование пришло в мае, из Минска (не из Риги, как в прошлый раз; «Дорохов, в Прибалтике — закончилось, зато в Белоруссии — нашлось; не спрашивай подробностей»). Мясорубка промышленная — МИМ-300, тяжёлая, стальная, с мотором, от которого подрагивал пол. Коптильня — самодельная, но по чертежам, которые Василий Степанович срисовал из журнала «Пищевая промышленность» (Нина выписала — для «расширения кругозора парторга»; на практике — для Василия Степановича). Формы для колбас, оболочки, шпагат — через Тараканова, в обмен на стандартные двести кило мяса осенью.

Пристройку — вторую, рядом с молочным цехом — Ион поставил за десять дней. Молдаване работали молча, профессионально, с тем равнодушием к срокам, которое означало: «Сделаем, когда скажем, не раньше и не позже.» Сказали десять дней — сделали за десять дней. Стены, крыша, бетонный пол, вытяжка (усиленная — коптильня требовала), водопровод. Ион после сдачи объекта зашёл в правление, сел, помолчал.

— Ион, — сказал я, — спасибо. Сколько ещё останетесь?

— До осени, — сказал он. — Потом — домой.

Он говорил «потом — домой» четвёртый год подряд. Я уже не верил. Молдаване прижились — в Рассветово у них был дом (пристройка при складе, которую они обустроили до уровня, вызывавшего зависть у некоторых деревенских), работа (всегда), уважение (заслуженное). Ион — врос. Не признавался, но — врос.

— До осени, — повторил я. — А потом — посмотрим.

Он кивнул. Ушёл. Ион.

Антонина приняла колбасный цех, как генерал принимает новый полигон: обошла, осмотрела, потрогала, проверила каждый угол. Мясорубку — включила, выключила, включила снова. Коптильню — открыла, закрыла, понюхала (не топили ещё, но Антонина — нюхала на будущее). Формы разложила на стеллаже — в порядке, понятном только ей.

— Хорошо, — сказала она.

Первая партия колбасы — варёная, «Докторская» (не совсем «Докторская» по ГОСТу, но — близко: мясо, шпик, яйца, молоко, соль, перец; Антонина рецепт подобрала сама, по книге «Домашние колбасы», которую Валентина нашла в школьной библиотеке — откуда она там взялась, загадка). Копчёная — позже, когда Василий Степанович доведёт коптильню до ума.

Варёная получилась — с первого раза. Не идеальная (чуть пересолена, оболочка местами пузырилась), но — съедобная. Более чем съедобная. Антонина нарезала — попробовали: я, Крюков (зашёл на запах), Лёха (зашёл на Крюкова), Люся (зашла на всех).

— Вкусно, — сказал Крюков. — Правда — вкусно.

— Пересолена, — сказала Антонина. — Во второй партии — исправлю.

Антонина — перфекционист. Не от характера — от опыта: тридцать лет на ферме научили, что «хорошо» — это не «пойдёт», а «без замечаний». Вторая партия — действительно лучше. Третья — ещё лучше. К концу июня — колбаса «Рассветовская» встала на прилавок рядом с маслом, сметаной и творогом.

Клава торговала — как всегда: с улыбкой, с пробниками, с разговором. «Попробуйте — колбаса наша, домашняя, из своего мяса. Свежая — вчера делали.» Покупатели пробовали. Покупали. Возвращались.

К июлю на прилавке «Рассвета» на колхозном рынке стояло: масло, сметана, творог, колбаса варёная, колбаса копчёная (Василий Степанович довёл коптильню — копчёная получилась с золотистой корочкой и запахом, от которого очередь выстраивалась за пятнадцать минут до открытия). Пять наименований. Пять позиций ассортимента — если по-корпоративному. «Рассветовское» — бренд. Не зарегистрированный, но — узнаваемый. В райцентре говорили: «На рынок — за рассветовским.» Не «за маслом» — «за рассветовским».

Антонина пришла в правление в конце июля — без предупреждения, в ватнике (на ферме — всегда в ватнике, даже летом, привычка), с тетрадкой.

— Палваслич, — сказала она, — разговор.

— Слушаю.

— Нам бы магазин. Свой. В райцентре. С вывеской.

Она сказала это — и я услышал: не «хотелось бы», не «может быть» — а «нам бы». Конкретно. Деловито. Как Антонина говорила всё: без обиняков, без прелюдий, по существу.

— Магазин, — повторил я.

— Магазин. Помещение — можно арендовать. В райцентре — есть пустые. Прилавок, холодильник, продавец. Клава — согласна. Вывеска: «Продукция колхоза 'Рассвет"». Всё — наше: масло, сметана, творог, колбаса. Может — молоко. Может — мёд, если пасеку заведём.

Пасеку. Антонина думала уже — на два шага вперёд. Не «колбасный цех» — а: цех, магазин, пасека. Вертикальная интеграция плюс горизонтальная диверсификация. В «ЮгАгро» за такую стратегическую сессию мне бы дали квартальный бонус.

Я смотрел на Антонину — пятьдесят два года, ватник, резиновые сапоги, тетрадка в клеточку — и думал: через пять лет — кооператив. Через десять — сеть. Фермерский магазин, потом — два, потом — десять. «Рассветовское» — торговая марка. Франшиза. Логистика. Бухгалтерия. Всё — как в двадцать первом веке, только — начинается здесь. На колхозном рынке. С Клавы и пергамента.

Но — рано. Восемьдесят второй год. Частная торговля — уголовная статья. Магазин при колхозе — теоретически возможен (подсобная торговля), но — на практике — красная тряпка для каждого проверяющего. Фетисов — притих, но не исчез. ОБХСС — помнит. Время — не пришло.

— Антонина Григорьевна, — сказал я, — идея — правильная. Но — не сейчас.

— Почему? — Не обида — деловой вопрос.

— Потому что магазин — это другой уровень. Рынок — два дня в неделю, прилавок, «излишки». Магазин — это постоянная торговля, это штатный продавец, это вывеска. Это — привлекает внимание. Внимание — привлекает проверки. А проверки — сейчас — нам не нужны.

Антонина подумала. Кивнула.

— Когда? — спросила она.

— Через год. Может — два. Когда ситуация изменится.

Я не мог объяснить, что имею в виду. Не мог сказать: «Через три года — Горбачёв, кооперативы, свобода торговли.» Не мог — потому что нельзя. Но — знал: время магазина придёт. И Антонина — будет готова.

— Через год, — повторила она. — Запомню.

Запомнит. Антонина — запоминала всё.

Андрей — полгода в бригаде.

Я видел его теперь — каждый день. Не специально — просто: Андрей стал частью деревни. Не «контуженный парень, который сидит дома», а — человек, который работает. Ходит на ферму, на склад, на поле. Молчаливый — по-прежнему. Но — работающий. А в деревне работающий человек — уже свой.

Кошмары — раз в неделю. Было — каждую ночь. Тамара считала (привычка: Тамара считала всё, от пирогов до кошмаров; бухгалтерия материнской тревоги). Раз в неделю — прогресс. Не победа — прогресс. Победа — будет, когда кошмаров не станет совсем. Но — раз в неделю вместо каждой ночи — это как с пятнадцати центнеров до двадцати пяти: каждый шаг даётся тяжелее, но — шаг.

Улыбался — редко. Но — начал. Серёга Рябов — заслуга. Серёга, двадцать восемь лет, тракторист, человек-ураган (тихий