Битва за Москву - Михаил Дорин

— Олечка Петровна, отдышитесь. Вот, возьмите пирожок, скушайте, — предложил я.

— Да куда мне эти пирожки. Ох, пробежалась я так! Тебя там ищут, Михайлов. И Гаврилова, и этого вашего кобеля Ростика. Быстрее на второй этаж.

— К кому?

— На комиссию. Срочно!

Глава 19

Такой вызов в вечернее время можно было назвать «неожиданным» с большой натяжкой. Случаи с очень экстренными ВЛК уже были на моих глазах, но это было по большей части исключение. А тут сразу несколько человек на выписку и даже никому наше рвение не нужно было.

— Ольга Петровна, почему так срочно⁈ Он же ещё не выздоровел. Я ему ещё не весь курс провела, — начала возмущаться Катя, но она явно обращалась не по адресу.

Ольга Петровна нахмурилась, поставила руки в боки и приготовилась приструнить Голубеву.

— Значит так, Катерина! Ты… — громко начала медсестра нашего отделения врачебно-лётной экспертизы.

— Олечка Петровна, возьмите пирожок и успокойтесь, — улыбнулся я.

Та посмотрела на меня, фыркнула, взяла всё же один из пирожков и пошла в отделение.

— Шуры-муры тут устроили. Война идёт, а они… м-м-м, а пирожок вкусный, — «растаяла» медсестра, попробовав печёное изделие.

Я улыбнулся и повернулся к Екатерине.

— Ты чего, Кать? Это ж хорошо, что меня выписывают. Значит, твои занятия удались.

— Ага, удались. Ты уедешь, а я здесь… — махнула рукой Катя, но недоговорила, прикрыв рот ладошкой.

Глаза девушки слегка покраснели. Видно, что она с трудом сдерживает слёзы.

Ну, в принципе, я и не удивился такой реакции Екатерины. Видимо, девушке я сильно понравился. Может даже больше, и естественно, она никуда не хочет меня отпускать, даже если немцы будут уже под Москвой.

А они уже не так далеко.

— Я всё равно уеду, Катя. Потому что есть Родина. И других лётчиков у неё нет, — ответил я, нагнулся к Кате и поцеловал в щёку.

После этого я повернулся к двери и вошёл в отделение. Раз уж срочно, значит, надо торопиться.

В коридоре нашего отделения было не по больничному шумно. Из палаты в кабинеты врачей ходили пациенты с медкнижками и какими-то бланками. Медсестра Ольга Петровна открывала двери палат и называла фамилии лётчиков, которые готовятся на выписку.

— Быстро собирайтесь. И постельное не забываем собирать, — громко говорила медсестра.

— Петровна, так меня ещё не выписали. Может я ещё переночую, — отвечал ей один пациент.

— Ты мне не рассказывай тут! Я ещё Чкалова помню в этих стенах. Если уж всех врачей вызвали на комиссию, то значит, выписывают. Так… это что такое⁈ — возмутилась медсестра, увидев с большой трёхлитровой банкой молодого лётчика в звании сержанта.

Банка была наполнена жидкостью желтоватого цвета. Если бы на ней не было написано «ВЛЭ» и не приклеен листок с фамилией больного, то можно подумать, что парень нёс в ней лимонад.

Но вот запах говорил сам за себя.

— Ольга Петровна, я наполнил. Как в направлении было написано. Сутки наполнял, — доложился сержант, протягивая медсестре этот огромный резервуар с мочой.

Стоящие рядом пациенты повалились со смеху, но завидев суровый взгляд Ольги Петровны, разбежались в стороны.

— И что это, Вася? — спросила медсестра.

— Как что? Вот у меня направление и на банке написано «Анализ мочи на отстой», — гордо вытянулся парень.

Я сам не удержался от смеха, проходя мимо этой сцены. Жаль парнишку, но «развод» про мочу «на отстой» в моё время был классикой для новичков.

— Тихо, Андрюша. В твоей палате лежит этот бедолага? — спросила она.

— Нет, — ответил я, стараясь успокоиться и не смеяться.

Я пошёл дальше к палате, а Ольга Петровна давала молодому парню разъяснения.

— Вася, тебя разыграли. Поэтому банку выливаешь и собираешься на комиссию. Быстрее, доверчивый ты мой, — отправила его медсестра собираться.

Я зашёл к себе в палату.

Гаврилов и Ростислав собирали потихоньку вещи. Из репродуктора в это время тихо играла известная довоенная песня в исполнении Павла Михайлова.

— В этот час ты призналась, что нет любви… — звучали слова песни «Утомлённое солнце».

Наш терапевт в звании военврача 3 ранга стоял в центре палаты. Он как раз раздавал всем медицинские книжки и объяснял, куда и как заходить.

— Не забываем представиться председателю комиссии. Он в звании военврача 1 ранга. Человек серьёзный и весьма строгий. Особенно в нашем с вами «особом» случае. Так, а вот и Михайлов, — обратил он на меня внимание.

Врач пристально посмотрел на меня и сел за стол. Он открыл мою медкнижку, чтобы дописать что-то.

— Ты ж теперь старший лейтенант, верно? — спросил военврач.

— Да, доктор, — ответил я, посмотрев на своих соседей по палате.

Ростислав в это время заправлял койку, с которой снял бельё. Всеволод сидел на кровати и «волком» смотрел на нас. Ему с его загипсованной ногой сегодня явно не поставят «Годен».

— Вот, Михайлов. Держи, я всё заполнил. И с орденом тебя поздравляю. Извини, спирт дать не могу. Нам с тобой на комиссию ещё идти, — протянул он мне мою медицинскую книжку и пожал руку.

— Спасибо. Этого достаточно, правильно? — спросил я у врача, забирая медкнижку.

— Да. Карту стационарного освидетельствования будем уже заполнять на самой комиссии. Там и врачи вас быстро осмотрят. Побыстрее собираемся, нас с вами очень торопят, — сказал военврач, выдавая Гаврилову его медкнижку.

Сейчас капитан со шрамами на лице выглядел гораздо веселее. Видно, что он ждал этого момента и рад приближающемуся возвращению на фронт.

Только военврач хотел выйти из нашей палаты, как со своей койки вскочил на одной ноге Сева.

— Товарищ доктор, ну а я как же⁈ — возмутился он, прыгая на одной ноге.

— Тебе ещё рано. Гипс снимем, разработаешь ногу и будем смотреть… — отвечал военврач, но Всеволод так и рвался «в бой».

— К тому времени и война закончится. Давайте снимем, и посмотрим что-там у меня, — поскакал за врачом наш сосед по палате, но врач был категорически против.

Естественно, с такой ногой, куда сейчас Севе в самолёт садиться. Может и правда, как выздоровеет.

Майор Гаврилов сложил свою выписку из приказа о присвоении звания и положил в «сидор». Следом он достал из тумбочки книжку и письма.

— Если честно, не думал, что