Поезд в страшную сказку - Татьяна Владимировна Луковская

не даст ворочаться языку. А еще стоило прикрыть веки и в голове всплывало бледное безжизненное лицо Синицына, не помогало забыться даже доброе пламя, приятно ласкавшее протянутые ладони. Нет сомнений, прожитый сегодня мрачный зимний день еще долго будет преследовать ее в кошмарных снах, дотягиваясь из глубин сознания к растревоженной душе.

Потехин слушал внимательно, подавшись вперед, отвлекаясь лишь, чтобы подкинуть в костер переломанную через колено палку. Он не перебивал, не утешал и не ругал как в прошлый раз за беспечность, просто не сводил внимательных глаз с ее раскрасневшегося лица.

— А Костя… Он там так и лежит непогребенным, — жалобно проговорила Варя, затравленным зверьком оглядываясь в темноту.

— Ему уж все равно, а нам перекусить надобно, а то завтра сил идти не хватит, — равнодушно проговорил Потехин, извлекая из рюкзака знакомый сверток с салом. — Вот, ваш подарок, только, уж извините, я половину съел.

— Ему, может, и все равно, а Зинаиду Игнатьевну нужно спасать, — запальчиво проговорила Варя. — Ее похитили. Этот страшный каюр, он ее выкрал, чтобы стребовать у Филиппова выкуп.

— Ну, так чего за нее тогда тревожиться? Старикан заплатит, и дело с концом.

— А если не заплатит? — укоризненно проговорила Варя. — Вы же сами говорили, что он скуп. Надо сообщить полиции.

— Надо, так сообщим, — не стал спорить Потехин.

Тонкими полосочками большим охотничьим ножом он начал нарезать сало.

— Как вы думаете, она жива? — сдавленно всхлипнула Варя. — Я искала ее тело, но не смогла найти, значит, он ее увез. Зина в беде!

— Берите, Варвара Тихоновна, сало, — протянул два ломтика Потехин, словно не слыша ее. — А в кружку можно хвою заварить, полезный отвар, первое дело на морозе. А ежели завтра на сухостойный малинник набредем, то уж и совсем добрый чай выйдет.

«Чурбан бесчувственный», — обиделась Варя его равнодушию к судьбе такой славной девушки, но сало все же взяла. Только почувствовав вкус еды, она поняла, как голодна. Что эти два ломтика, так, на один зубок, но надо экономить, наверное, больше ничего и нет… Кроме монпансье.

— У меня еще конфеты, — порылась Варя в саквояже, доставая маленькую коробочку. — Вот, — протянула она свое сокровище Потехину.

— У меня тоже, — с легкой горечью улыбнулся он, как фокусник, извлекая откуда-то из-за спины жестяную коробку конфет фабрики Ольденбургских. — По конфетке можно сейчас умять, остальное оставим, по такому снегопаду до станции три дня ходу.

Он, надавив на край, откинул крышку, и пред Варей на бархатной подушечке в тарелочках из гофрированной бумаги предстали двенадцать шоколадных ракушек размером с пятикопеечную монету.

— Угощайтесь, — подбодрил Потехин.

— Одолжили, как автомобиль? — со вздохом закинула конфетку в рот Варя. Эх, вкусно, с орешками.

— Честно выиграл, — с подчеркнутым достоинством отверг обвинения ловкач, — у буфетчика в стукалку.

— На вас похоже. Три дня — это же так долго. Они на собаках уедут совсем далеко. Бедная Зина.

— Ваша Зина либо полная дура, либо сообщница, другого не дано, — с вызовом бросил Потехин, тоже взяв из коробки конфету.

— Почему же дура? — обиженно отозвалась Варя. — У них с Костей любовь была. Разве ради любви нельзя всем рискнуть?

— Давайте спать укладываться, Варвара Тихоновна, — излишне торопливо поднялся Потехин. — Стелите на лапник вашу шкуру и накрывайтесь тулупом. Я сейчас побольше дров в костер подложу.

— А вы как же?

— А я себе тоже лапника настелю и шинелью прикроюсь, — шагнул он в сторону молодых сосен.

— Так не пойдет, возьмите овчину, мне и тулупа хватит, он большой, — поднялась и Варя, протягивая единственный свой трофей.

— Благодарствую, — не стал он отказываться и забрал одеяло. — Чай заваривать? Забыл совсем.

— Нет, давайте завтра.

Они улеглись по разные стороны от костра. Теперь Варя видела только его большие хромовые сапоги.

— Вам не холодно без валенок? — сочувственно спросила она.

— С портянками вполне сносно, — отозвался Потехин.

— Спокойной ночи, Левонтий Александрович.

— Спокойной ночи, Варвара Тихоновна.

Оба отвернулись от потрескивавшего палками пламени, чтобы лица не обдавало жаром. А спине-то жар не страшен, грей себе косточки, уютно, почти как на печке. И все бы хорошо, но теперь на Варю в упор смотрела лесная чаща, суровая и безжалостная, едва не оставившая глупенькую путницу с собой навечно, и возможно еще не смирившаяся с потерей добычи — снег стих, но за день метель успела прилично занести дорогу, а идти до станции далеко, это тебе не на собаках с ветерком. Сколько он там сказал? Три дня ходу? Целых три дня… «Три дня⁈ — стукнула неожиданная мысль. — Если отсюда до Верхневельтской три дня пешком, то как Потехин так быстро успел выйти к развилке? Может, его кто-то подвез? Ну, не на очередном же „заимствованном“ автомобиле он сюда прикатил? По такому снегу ни один автомобиль не проедет. Тут и лошадь может встать».

— Левонтий Александрович, а как вы сюда от станции добирались? — осторожно спросила Варя, понимая, что долго не сможет уснуть от распиравшего тревожного любопытства.

— Я на станции не был, — огорошил ее своим ответом Потехин.

— Как не были? — села Варя, кутаясь в тулупе. — Вы разве не от станции шли?

— Нет, — он тоже сел, потирая ладонями щеки, словно умываясь. — Половой, шкура, сказал уж под утро. Поезд далеко отъехал.

Он замолчал, Варя тоже ничего не говорила, ожидая продолжения рассказа.

— Станция — дыра, зачем вам на ней сходить, — снова заговорил Потехин, — что там делать? Явно, куда-то дальше рванете, но как узнать? Я к проводнику третьего вагона. Говорю: «Не знаешь, куда дальше сошедшие барышни ехать собирались и с кем?» Он мне, мол, с ними два господина были — одни в форме инженера, другой постарше, пухлый такой, а горничную оставили. Я в купе стучать. Она не сразу открыла, спросонья ничего разобрать не может, еле добился ответа: «От господина Филиппова на позапрошлой станции телеграмма пришла, что нужно сходить. Господин Филиппов послал людей дочь в дороге встретить, а потом куда-то отвезти». Я ей: «Куда?», а она не помнит, что-то нижнее в названии и про тянуть. «Нижние Тяглы?» Кивает — да. Тут меня пот и прошиб. Нижние Тяглы!

— А что