Поезд в страшную сказку - Татьяна Владимировна Луковская

жемчужную брошь, и сверток с ассигнациями, и дедовский перочинный нож, а самое главное — все съестные припасы, включая банку с вареньем, и даже пакет мяты. Остались только: девичьи вещи, ботинки, жестяная кружка, паспортная книжка, которую вынули из ридикюля за ненадобностью и, как насмешка, коробочка монпансье. Теперь к снегопаду и морозу добавилась угроза голода. «Мне не выбраться отсюда», — надавила на грудь безнадега. Варя раскрыла коробочку монпансье и заснула в рот лимонный леденец. Приятная сладость разлилась во рту, а из глаз неудержимым потоком брызнули горячие слезы. «Соберись, тебя дома ждут. Соберись!» — похлопала несчастная себя по щекам и с облегченным саквояжем пошла в сторону тропы, споткнулась, заваливаясь в большой сугроб.

— Да что ж та… — голос оборвался.

Из сугроба торчала белая мужская рука.

— Мамочки, — прошептала Варя, отступая. — Мамочки! — выкрикнула она уже во всю мощь голоса. — Мамочки, — снова перешла на шепот.

Выдохнула и ринулась расшвыривать рыхлый снег. Пред ней лежал замерзший Синицын, глаза закрыты в вечном сне.

— А, может, он еще жив? Костя, Костя! — начала трясти его Варя. — Костя! Константин! Его надо к костру, он отогреется, он еще живой. Должен быть живым.

Надрываясь, Варя потащила тело к костру, начала расстегивать пальто, чтобы послушать сердце.

— Где-то должна быть жилка, на шее, можно придавить пальцами, чтобы понять, течет ли кровь? Костя! Костя! Ну, что же ты, миленький?

Все было бесполезно. Он умер. Осознание пришло не сразу. Варя устало снова уселась на сани.

Все ясно, их напоили и уложили в сугробы, чтобы убить, только Варю спасла ящерица, а Синицына спасать было некому, да к тому же он еще и напился крепко. А Зиночка?

— Зинаида Игнатьевна. Зина!

Варя вскочила и начала метаться по поляне, пропахивая каждый подозрительный холм. Все впустую, тела Зины не было. Наступило и облегчение, и новая тревога.

— Это все каюр. Он ее украл. Мы ему с Костей ни к чему, он выкрал богатую наследницу, чтобы требовать с отца выкуп. Милая добрая Зина в опасности, а я еще на нее дурное думала. Надо кого-то предупредить, что Зина в беде. Вернуться на станцию к Ивану Карловичу… Или он с каюром заодно? Кому верить? Голова раскалывается. Идти, все равно идти. Пальцы в перчатках окоченели. Где муфта? Тоже забрал? В каком сугробе я лежала, может, там осталась.

Неприятно было подходить к своей снежной могиле, но Варя пересилила себя и зашарила в сугробе. Рука нащупала мех. Вот она, муфта, так и есть. Варя встряхнула находку и из нее выпала застывшая ящерка.

— Ой!

Варя схватила неподвижное животное, принялась его греть своим дыханием, результат был тот же, что и с Синицыным — ящерица не оживала. Завернув ее в носовой платок, Варя рывком распорола наметку зашитого теткой внутреннего кармана и положила свою спасительницу к последним пяти рублям. Это все, что она могла сделать. Надо идти, скоро начнет темнеть.

Овчину Варя свернула рулоном, примотав поясом от платья к саквояжу, пригодится в дороге. Еще бы спички достать. Дедовские спички остались у Кости. Еще недавно она трясла безжизненное тело, пытаясь его оживить, а теперь было жутко даже смотреть на покойника.

— Я должна обыскать его карманы. Мне нужны мои спички.

И новое разочарование. Карманы покойного обыскали и без нее. Спичек не было. Ужасный человек в мохнатой шапке на глазах сделал все, чтобы свести ее шансы на выживание к абсолютному нулю.

— Надо идти, больше здесь делать нечего.

Последний раз взглянув на Синицына, Варя зашагала к тропе.

Вначале идти было относительно легко, ноги в валенках лишь по щиколотку опускались в снег, но чем дальше убегало едва заметное полотно дорожки, тем чаще встречались переметы, а там уж снег достигал колена, норовя сорвать обувку с тонкой ноги. «Не так и глубоко, идти можно», — уговаривала себя Варя, медленно рассасывая леденец. Темнело. В темноте можно свернуть не туда, а еще скоро закончатся силы, захочется спать, а сон — это верная смерть. Спать нельзя, нужно идти. Еще и еще. Шаг за шагом.

За пеленой снега все казалось нечетким, размытым, словно акварельный набросок. Варя уже не понимала, зачем она идет и куда. Спотыкалась о корни деревьев, падала, поднималась, опять шла. «Надо идти. Нельзя останавливаться. Разве что немного, на чуть-чуть, вот на этом поваленном дереве отдохнуть. Удобно так, полежу немного, — обняла она ствол мертвого дерева. — Посплю… совсем немножко… немножечко. Не раздавить бы ящерицу». Варя пошевелилась, стараясь повернуться на бок, и упала со ствола в снег.

— Ой!

Не лучшее место для привала. Надо идти. Четко осознавая бесполезность усилий, она все же собрала волю в кулак и снова пошла. Теперь снег бил в спину, а до этого валил справа по косой. Дорога повернула или это отчаянная путница свернула не в ту сторону? Вернуться к поваленному дереву? Варя повернулась назад, за спиной простиралась только стена снега и обнимала деревья ночь. Впереди хотя бы отблески убегающего дня, лучше двигаться туда.

Дорога стала прямой, без изгибов, и даже расширилась. Или это уже играет злые шутки воображение. Да оно такое, коварное, видит то, что ему больше всего хочется. Вон из мрака выплывает темный силуэт, это, разрывая метель грудью, к одинокой барышне идет Потехин в дедовском тулупе. Это мираж, призрак. Откуда у Потехина дедовских тулуп, у него же только шинель, серая такая… студенческая.

— Варя! Варька! — кидается к ней видение и начинает трясти крепкими горячими руками. — Варя! Живая! Пальцами пошевели, пальцами пошевелить можешь? — в лицо ей смотрят горящие отчаяньем и надеждой глаза.

— Откуда у вас тулуп моего деда? — бросила упрек Варя и разрыдалась на мужском плече, пахнувшем домом.

— Павел Петрович отдал с условием, что я за его шустрой внучкой пригляжу, да разве ж за вами угонишься, — погладил он ее по голове, успокаивая.

Глава 26

Он, она и лес

Варя сидела на охапке лапника, завернутая в дедовский тулуп, и говорила, говорила и говорила. Она понимала, что если сейчас не расскажет о всех своих злоключениях, то потом уже не сможет, пережитый страх