Кошмарная клиника - Юлия Зубарева

Это он — Иван — умирал в одиночестве, в нетопленной хате, неспособный вынести за собой ведро, и старался не озлобиться на весь мир, а особенно на ту, что могла и не захотела приехать к бабушке даже на похороны.

— Фух! Ну ты и ходок! — восхищенно проговорила за спиной у него Маланья, бесцеремонно дернув Ивана за плечо обратно в коридор. — Нечего там больше делать. Закрывай дверь. Пошли, пошли уже, чего стал столбом? Я теперь, Ванятка, тебе ближе родной матери стала. Ей поди не расскажешь, как девок в бане мял? Сколько их там было? Десяток, поди, набралось?

От вспыхнувших от смущения щёк Ивана можно было прикуривать. От этого или от рывка Маланьи он наконец оторвался от косяка двери и смог сделать первый шаг, спиной ощущая сквозняк, который закрыл злополучную дверь в прошлое.

И ведь не узнать бабку стало. Красивая женщина, по возрасту скорее к Ванькиной матушке ближе. Платок у неё на голове с цветами хитрым узлом завязан, юбка длинная — с вышивкой. Как с реконструкции какой сбежала. В глазах чертики прыгают — того гляди, или рассмеется, или в пляс пойдет.

— Вот и молодец. Ты уж прости, дружок, что по больному пришлось бить — не сдвинуть тебя было. Это как от икоты: напугать внезапно надо, чтоб клин клином вышибить. Не вспомнилось ничего другого. Ты на меня не злись: я своих секретов тоже не всякому открою, а, считай, как на исповеди перед тобой повинилась. Не мне судить тебя, да и греха в том не было. Наваждение сплошное. Зря такую тайну развёл из одного лишь морока ночного.

Она подхватила Ивана под руку, с интересом оглядывая бесконечный коридор с дверьми, что тянулся из стороны в сторону, как зацикленное отражение в зеркалах.

— Я уж сам как-нибудь решу. Разводить тайну или разводиться, — буркнул Иван, чтобы хоть что-то сказать. Уместить в себе всю долгую и непростую жизнь и посмертие бабки, ставшей и вправду роднее всех, кого он знал раньше, было нелегко.

Он невидяще сделал шаг в сторону, потащив на буксире помолодевшую Маланью, и тряхнул головой, свободной рукой сунувшись поворошить шевелюру на гудящей от чужих воспоминаний голове.

— Ты главное выведи меня к Силантию. Теперь-то не ошибёшься — сердцем почуешь. Сердце, оно, Вань, лучший проводник.

Не сказать, чтоб Ивану так сильно хотелось сердцем чуять огромного волосатого кузнеца, на которого запала Маланья. Ему их игрища супружные и вспоминать-то не очень, а тут ещё ищи этого йети романтичного.

По коридору гулял ветер, таская вдоль стен комки пыли и мелкий сор. Двери поскрипывали, приоткрываясь на щелочку, приглашая дёрнуть за ручку, посмотреть, что внутри. Но той дурости, что он уже успел накуролесить, больше не было.

Маланья внутри — как память и внутренний голос, и Маланья снаружи — хмыкающая невпопад и поддевающая мыском сапожка комочки пыли — тащили Ивана мимо знакомых и впервые виденных дверей, туда, где и вправду билось, будто невидимая птица об клетку, сердце дорогого дружка Силантия.

— Ну всё. Давай прощаться, что ли. Не сердись, если что. Лизке приветы от меня передавай, приснюсь ей. Если бог даст. — Она троекратно поцеловала Ивана в щёки и лоб и взялась за железную скобу тяжёлой, старой двери, что была собрана из целых плах на кованых полосах металла.

Иван, так и не отошедший от метаморфоз, что с ним приключились, потянул за ручку, помогая открыть. Поднявшийся небольшой смерч из пыли и мелкого мусора запорошил на мгновенье глаза. Пахнуло печным теплом и кислыми щами. Лёгкое касание её юбки, что плеснула за порог со сквозняком, — и тишина.

Коридор снова замер. Проморгавшись Иван с удивлением посмотрел на металлическую глухую подъездную дверь с кодовым замком перед собой. Такую, окрашенную в глухой зеленый цвет, с остатками клея от сорванных объявлений, он, кажется, у тёщи в многоэтажке видел. Рваться в гости к Василискиной мамочке желания не было. Он отшатнулся от ручки, будто та была раскалена докрасна, и огляделся, высматривая какой-нибудь более приятный вариант.

Двери стояли, будто часовые на посту. Таращились на Ивана выпученными дверными глазками на дермантине или хитро щурились накладками почтовых ящиков. Ивану показалось, что даже хихикать издевательски за спиной начали, поскрипывая филенчатыми накладками и не смазанными петлями: «Побегай по коридорам, поищи нужную…»

— Разговорчики в строю! — гаркнул он неожиданно сам для себя, вспомнив любимую присказку деда. — Распустились! А ну-ка стройся! — И моргнул, пытаясь удержать чих от вездесущей пыли, поднятой сквозняком.

Ровно на месте облезлого портала в тещину берлогу перед Иваном стояла двустворчатая, в два человеческих роста, дверь его личной цитадели. Приветственно скалились драконы на скобах, встречая Повелителя.

— То-то же, — удовлетворенно выдохнул Иван, шагая в полумрак приемного покоя.

Глава 18

Козья нянька

Проснувшись, Иван долго лежал, бездумно глядя в потолок. Под утро как будто приходила коза и фыркала в ухо, но разбираться, снилось ему это или вправду, не было никакого желания. Да и кто козу в дом пустит?

В цитадели всё потихоньку входило в привычное русло, не считая испорченного интерьера клиники. Лысый вахтер скакал на цепи у входа, радостно угукая, дотошно обнюхивая и трогая каждого входящего. Этому товарищу, похоже, даже нравилась новая должность, а может, кто-то подсказал, что лучше с ошейником на шее, чем голова с плеч.

Эта кто-то, загадочно улыбаясь, встречала повелителя у входа. Как всегда — в безупречно выглаженном халатике и с гладко зачесанными синими волосами, затянутыми в строгий пучок. Мягко улыбающаяся своим мыслям Машера была таким же оксюмороном, как нежность ядерной боеголовки. Пациенты опасливо жались по стенам, стараясь не попадать на глаза этой воплощённой радости.

— У тебя всё в порядке? — хотелось спросить, как она себя чувствует, но язык не повернулся. Гримасы непослушного лица, которые его помощница считала улыбкой, могли испугать не только монстров в приемном покое, но и коллег по клинике. Впрочем, Иван в прошлый раз уже видел этот мистический подвиг в своем кабинете, так что какая-никакая подготовка имелась.

— Всё замечательно, шеф. Мы немножко доработали конструкцию привязи и крепежа для нового сотрудника, а то он при сильных рывках снимал стопор с механизма опускания люстры и не мог выполнять свои обязанности в полной мере.

Иван обернулся на привратника и припомнил, что цепь для Ычва (как же его там) он собственноручно со стены срезал. Вот было бы смешно, если бы