Кошмарная клиника - Юлия Зубарева

ты проследи. Я в своей комнате лягу, а тебе — хозяйскую кровать осваивать. Спать осталось всего ничего. Вон уже светать начало. Остальное утром решим, как дальше-то жить, чтоб и козу в город не волочь и самим тут сторожами не прописаться.

Ночью Ивану приснилась Маланья Афанасьевна. Он уже поднаторел в понимании где сон настоящий, а где провал в другое пространство. Милка вот его из любого сна выдергивала при желании, а тут Лизаветина родственница.

Ивану снилась академия. Как будто объявили какую-то внеочередную сессию и нигде не вывесили списки. Он бродил бесконечными коридорами тыкаясь в закрытые двери и понимал, что опаздывает на пересдачу предмета, к которому совершенно не готов. Безнадега тусклых бежевых стен и непонятно куда ведущих лестниц и бесконечное дерганье дверных ручек: латунных блестящих на покрытом лаком дереве дверного полотна или окрашенных облезлой краской на филенчатых дверях с мутным стеклом. Будто все ранее виденные двери столпились в Ивановом сне. Среди обычных офисных полотнищ попадались узкие железные дверки и обитые дерматином с дурацкими пуговками и проволокой между ними, Вот знакомая дверь с наклейкой «Не влезай! Убьет!» его комнаты в родительской квартире, а эта с витражным стеклом уже из бассейна и все закрыты. Он сдался, не понимая, как выбраться из этого хоровода пустых коридоров и уткнулся лбом в обычную некрашеную деревянную дверь в середине очередного уходящего вдаль коридора.

— Тук, тук. — Стучать лбом по твердому дереву не самый лучший способ проснуться.

— Заходи, коли пришел.

Маланья Афанасьевна стояла на пороге и смотрела знакомым прищуром на незваного гостя. Иван будто и не удивился, увидев вместо аудитории старую кухню Лизаветиного дома, без ремонта и кофемашины, с железным умывальником и ведром под раковиной.

— Научился, я смотрю двери открывать. Молодец. Теперь ходи, да оглядывайся. Эдак можно не в ту дверь войти, да чего тебе рассказываю. Сам уже знаешь.

Радости в её голосе было маловато от встречи. Иван так и стоял у порога, не решаясь сделать шаг вперёд. Только кивнул то ли соглашаясь, то ли здороваясь. Пугала его эта мадам в платке. Баба Мотя на кладбище так не пугала, как Лизаветина бабушка в обшарпанной кухне с пыльными, заросшими грязью окнами, выцветшими обоями и одинокой колченогой табуреткой под обеденным столом.

Тут никто не жил, не включал плиту и не открывал холодильник. На полу лежала нетронутая пыль, и стоящая перед ним женщина не оставила следов, когда подходила к двери. Шагнуть внутрь этого заброшенного воспоминания, оторвавшись от косяка приоткрытой двери, было до одури страшно — впрочем, об этом его никто и не просил.

— Чего пришел? Натации мне читать, как Лизка будешь? Сама стыдила, да не убедила, так дружка припрягла?

У Ивана по спине потянуло холодом, будто кто дверь в морозилку открыл. Ему бы проснуться, а не смотреть на тоскливые, злые глаза этой малознакомой тётки. Какое ему дело до этих семейных разборок Лизаветиной родни?

— Милка… — шёпотом, почти про себя, позвал Иван. Он будто прирос к этому проему. И рад был бы сбежать, но предательское тело зафиксировалось на месте: ни разжать рук, ни шага ступить. Коза всегда к нему приходила, если кошмар какой снился. Как чуяла, рогатая, но, похоже, не в этот раз.

— Кого ты там зовёшь? Не придёт она. Коли один раз ушла от меня, так больше и не появится. Коза не человек, она один раз друзей выбирает. Нет мне места тут, понимаешь⁈ Чужая я для этого мира! Как вы понять не можете, что я здесь не нужна! — Маланья придвинулась ещё на полшага ближе, распаляя саму себя, высказывала Ивану в лицо то, что Лиза услышать не захотела.

Ему бы отодвинуться, отшатнуться — а двинуться не получается. Только и остаётся, что контакт «глаза в глаза» держать и шептать, как взбесившейся лошади:

— Тише, тише, понимаю. Тише…

Крик кончился так же внезапно, как и начался. Маланья подняла руку, будто хотела прикоснуться к Ивану, но не дотронулась, а только погладила воздух над его головой.

— Хороший ты парень, жалко только, пропадешь ни за грош. Девка эта рыжая себя вспомнила. Я-то, грешным делом, думала, что слажу с телом без хозяйки, а не вышло. Так бывает. Душа её, оказывается, не совсем ушла, а спала, видать. Как начала в себя приходить, а тут гостья незваная. Вот и выдавила меня из собственного тела. Да я не в обиде. Не по-человечески это — в молодую девку бабку засовывать. И мне тесно, и ей тошно. Поначалу-то думала: шанс это, заново всё начать. Борюсика подлечила. Мужик-то он хороший, может, и сладилось бы чего, да, видать, не судьба. Не могу я, понимаешь. Зовут меня с той стороны. Глаза закрою — а вместо чужого мужика Силушка мой ненаглядный. Девонька мерещится, маленькая, руки мне целует, просит проснуться. Мамой зовёт. Нету мочи моей здесь находиться. Выведи меня, Иван, коли дорогу знаешь. Дверь сумел открыть для себя — и для меня постарайся.

Иван только сглотнул, стараясь то ли кивнуть, то ли плечами пожать. И жалко Лизаветину бабушку, и помочь непонятно как. От её тоски самому хотелось выть, будто зверю в капкане. Он-то проснётся, а она тут останется — на этой заброшенной кухне заколоченного дома.

— Как? Как вас вывести?

Ничего, кроме слов, говорить не получалось. Он бы и рад помочь, но, похоже, сам останется в этой ловушке — как провалившийся в текстуру персонаж, что бестолково дёргается в толще стены, не в силах пройти или развернуться обратно.

— Хороший мальчик, только бестолковый. Через дверь, конечно. Как же ещё?

Маланья качнулась вперёд и прижалась к Ивану всем телом — лоб к лбу, раскинув руки, точно так же, как и он, схватившись за косяк. Он на секунду почувствовал мягкие её груди, живот и горячее лоно через тонкую ткань — и в это же мгновение сам стал Милой-Маланьюшкой, старой знахаркой и Лизаветиной сродницей.

Время остановилось. Это его, Ивана, родная сестра сбросила с моста в холодную, взбаламученную недавним паводком реку. Это он летел под крылом ворона, не помня себя, не надеясь вернуться обратно. Это Ивану привезли тонкую, будто былинка, девочку и бросили у порога, будто котёнка, не поговорив толком. А потом, когда свыклась и сроднилась с крошкой, забрали одним днём, не дав даже попрощаться.

Это Иван таскал воду из колодца и в одиночку рубил дрова непослушными артритными руками, когда из соседей в помощь оставался в живых один Васька-алкаш. Ему одному, и никому больше, приходилось таскать бестолковую козу к мертвому