Лепестки Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

норовят ужалить лишь только расслабишься. Их лица словно маски, а жесты обманчиво медленны, но истины от них ты не добьешься, даже если станешь выжимать их под прессом для винограда. Мне нравятся открытые и прямые люди, такие как вы, Соно-химэ или Сан-сан. Общение с такими людьми словно глоток свежего воздуха… а в этом дворце воздуха постоянно не хватает. — она сделала жест рукой и девушка в бело-розовом косодэ засеменила к нам, выслушала пожелание «принеси-ка нам еще сакэ», поклонилась и так же поспешно удалилась исполнять.

— Вы и сами довольно открыты и прямолинейны. — говорю я, поймав себя на том, что в голове уже приятно шумит и все тело начинает чувствоваться как кусок желе на тарелке — расслабленно расползаться в стороны. После вчерашнего стресса и утреннего допроса Императорским следователем по особо важным (а иначе теперь Господина Сякухати и не назвать) — после все этого немудрено что меня от третьей чашечки нагретого сакэ повело. Тут главное не надраться в зюзю… и следить за собой. Эта приятная женщина напротив вовсе никакая не Юна, а любовница самого Императора. А мы с химэ сторону конфликта не выбирали, мы как-то сразу на стороне Императрицы оказались и пока интересы Императора и Императрицы — совпадают, это реставрация власти Императорского Дома, однако все при дворе знают, что Рэнка недолюбливает Сидзуку, вот прямо такую неприязнь испытывает к ней что кушать не может. С моей низенькой колоколенки мне вот кажется, что у самого Императора власти сильно и не будет, так как вся эта веселуха с выбиванием двери в наш павильон и последующей резней в ночи — с подачи Императрицы и с использованием ресурсов рода Тайра. В свою очередь это означает что как только у Императрицы руки освободятся от всех этих чисток рядов, арестов и допросов Фудзивара, Минамото и Абэ, как только она свою власть утвердит и во дворце и столице относительный порядок наступит — так она первым делом этой Сидзуке голову и отрежет. На месте этой Сидзуки я озаботилась тем, чтобы между мной и шелковым шнуром палача как можно больше земли и моря оказалось, а она вон — с утра сакэ в купальнях пьет. Хотя… за ней-то следят в оба глаза, это я могу через стену сигануть и поминай как звали, а она к такому не приучена, тут самой концепции нет, не могут знатные дамы через стены сигать.

— Я? Я говорю прямо только тут и только пока я — Юна, Маленькая Буковка. — улыбается Сидзука и поднимает свою чашку с сакэ. — Ну что, давайте выпьем в память об прошедшей ночи и за упокой душ всех, кто покинул нас. Кампай!

— Кампай! — поднимаю чашку и я.

— Кампай! — вторит мне Соно-химэ. Мы выпиваем до дна, а после Сидзука оглядывается по сторонам и с размаху разбивает свою чашку о каменный пол. Мы с химэ следуем ее примеру. Здесь есть такая традиция — разбивать чашки после тоста, вроде как чтобы никто больше из нее не пил и последний тост остался значимым. Наверное, после такого раньше пить переставали, потому что чашек не оставалось. Подбежавшая девушка споро убрала осколки чашек, а другая — принесла и поставила поднос с белой, фарфоровой бутылью с сакэ и новыми чашками, с поклоном разлила сакэ и удалилась. Я взглянула ей вслед. Вот совсем недавно такая работа была бы пределом мечтаний — принеси сакэ, убери осколки, это тебе не в прачечной горбатиться… а за упокой душ и правда стоило выпить, только почему у меня в голове так шумит? Коварно нагретое сакэ, оно бьет в голову внезапно и разом… а эта Сидзука ничего так… нормальная тетка.

— Я слышала, что половину из черных убила лично ты, Сан-сан. — говорит она и протягивает мне чашку, полную до краев. — Твои таланты поражают. Ты не только скандальная поэтесса, но и могучая воительница.

— Сан-сан — великая! Сан-сан — умная! Сан-сан — добрая! — воспевает мне осанну моя химэ, в свою очередь принимая чашку с сакэ. — У нее такие мягкие руки!

— О. Вот и новое прозвище подоспело. Сан-сан Мягкие Ручки… понимаю, понимаю… — в глазах у Сидзуки что-то мелькает, и она опускает взгляд ниже и, хотя я знаю, что горячая вода искажает и через пар ничего не видно, на секунду хочется прикрыться руками. Какого черта… я, наоборот, расправляю плечи и выпячиваю грудь вперед… пусть и маленькая, но прятаться я не буду. Кто тут Первая Похабница в конце концов?

— Да! У нее самые мягкие руки и шелковистая кожа! — продолжает хоронить меня химэ. — А как она с утра умеет укладывать волосы!

— Предлагаю поднять эту чашу за Мягкие Руки нашей Сан-сан! Кампай! — поднимает чашку Сидзука, а я думаю о том, что уж очень мы разогнались, уже пятая чашка, да чашки малюсенькие, с наперсток, но мы в горячей воде сидим, само сакэ нагретое, кровь разгонит алкоголь по телу быстрее чем обычно… но и отказаться от тоста никак. Потому что «кампай!» означает — пей до дна, чашка должна быть пустой, когда ты ее с размаху о камень… эта Сидзука напоить нас пытается?

— Кампай!

— Кампай! — снова разбиваются чашки, снова появляется бело-розовая девушка, у нее темные глаза и пухлые губы, она садится на колени, расставляя новые чашки на подносе и разливая сакэ, а я думаю о том, что в голове шумит, что моя химэ в купальне прекрасна как цветок лотоса на поверхности пруда, она раскраснелась и ей хорошо, а еще что жить — хорошо. Даже тут, даже сейчас. Много думать вообще вредно, проще надо быть. Вот эта Сидзука, например не просто так нас спаивает и в друзья набивается, ее мотивы просты как палочки для еды — ей жить охота.

Как ей мы с химэ поможем в этом нелегком труде? Кто ж его знает, положение у Госпожи Сидзуки и правда незавидное, ходят тут слухи что как-то раз Рэнка молоденькую наложницу голодом уморила. Нет, у Императора полным-полно наложниц и черт бы с ними, Императрица против заведенного порядка вещей не возражала, пусть будут. Ей не нравилось, когда Император вот прямо сильно увлекался кем-то. И та наложница очень быстро стала фавориткой и любимой наложницей, Император стал очень много времени в ее покоях проводить и вот этого-то Рэнка ей и не простила. Когда со временем