Пару грамм — душа - Сим Симович

Достав флаконы «Утренней росы», парень щедро окропил едкой мерцающей жидкостью асфальт, обочину и края водопропускной трубы. Жидкость зашипела, смывая следы торможения, въевшуюся сажу и запах пороха, оставляя после себя лишь нейтральный, едва уловимый аромат свежескошенной травы и влажной дорожной пыли. Первый же порыв утреннего ветра разметал остатки серого пепла по сосновому подлеску, навсегда хороня следы ночной бойни.

— Ну вот, чистота и порядок, — Нико поправил козырек кепки, скрывая серебряный блеск глаз. — Даже дорожникам придраться не к чему.

— Варвар с задатками санитара морга, — донесся тающий шепот де Сада, растворившегося в воздухе. — Беги в свое стойло, стрелок. До рассвета осталось всего ничего, а твой придурковатый сосед уже скребется у чайника.

До спального района Нико добрался за сорок минут, двигаясь вдоль кромки леса широкими, пружинистыми скачками на воздушных подушках «Зефирной поступи». Город только начинал лениво просыпаться: в окнах редких хрущевок зажигался желтый свет, дворники шуршали метлами по тротуарам, а первые троллейбусы со скрипом выползали из парка на пустые маршруты.

Пожарная лестница общежития встретила привычным холодом ржавого железа.

Бесшумно скользнув в приоткрытую форточку на четвертом этаже, юноша прошел по пустому полутемному коридору и толкнул хлипкую фанерную дверь сорок седьмой комнаты ровно за полчаса до общего подъема.

Картина внутри предстала вполне житейская и мирная.

У крошечного полированного столика, укутавшись в свой неизменный, свисающий до колен болотный свитер, сидел Костя. На переносице режиссера красовались старые очки, замотанные синей изолентой на месте сломанной дужки, а под левым глазом наливался сочными фиолетово-зелеными переливами свежий, живописный фингал, полученный накануне у кирпичной котельной. В руках парень сжимал пустую эмалированную кружку со сколотым краем, уныло гипнотизируя старый электрический чайник с обгоревшим проводом.

При звуке открывающейся двери Костя вздрогнул, медленно повернул взъерошенную голову и уставился на вошедшего соседа сквозь треснувшее стекло.

— Осеев… — трагическим шепотом простонал будущий мэтр кинематографа, прижимая ладонь к больной скуле. — Ты где шлялся всю ночь? Я тут умираю от экзистенциального похмелья и творческого кризиса, а тебя черти носят. Свари кофе, а? Настоящего, черного, как совесть нашего декана. У меня руки трясутся, я до розетки вилку донести не могу, искры летят.

Нико молча снял кепку, бросил ее на тумбочку и стянул олимпийку, аккуратно вешая ее на спинку стула. Ткань была чистой, пахла утренней свежестью и ничем не выдавала того факта, что еще час назад ее владелец резал бронированные микроавтобусы на куски посреди соснового бора.

— Опять вчера дешевый портвейн глушил, гений сцены? — Нико набрал в чайник воды из-под крана и щелкнул тугой кнопкой питания.

— Не глушил, а искал вдохновение для третьего акта, — обиженно буркнул Костя, осторожно щупая свой подбитый глаз. — Слушай, а те амбалы у котельной… Они ведь больше не придут, как думаешь? Я всю ночь в окно пялился, каждый шорох за чистую монету принимал. Казалось, сейчас дверь с петель снимут и меня в багажнике на стройку повезут.

Нико достал из шкафчика банку с растворимым порошком, насыпал две щедрые ложки в кружку друга и залил крутым кипятком.

Густой терпкий пар наполнил тесную комнату, смывая остатки дорожной тревоги.

— Не придут, Костик, — парень поставил дымящуюся кружку перед носом приятеля и мягко хлопнул его по плечу. — Уехали твои амбалы. Срочный отзыв в столицу по семейным обстоятельствам. Пей давай, через двадцать минут Широков на сцендвижении из нас всю душу вытрясет, если опять на разминку опоздаем.

Костя с блаженным стоном обхватил горячую кружку ладонями, сделал первый жадный глоток и благодарно прищурился сквозь изоленту:

— Святой ты человек, рыжий. Злой, как черт, дерешься как спецназовец, но кофе варишь божественно.

Нико лишь усмехнулся, глядя в окно, где над серыми крышами общежитий наконец поднималось холодное октябрьское солнце.

Трасса была чиста, каратели стерты в порошок, а впереди маячил филиал «Цитадель-Гаранта», до которого оставалось сделать всего один решительный шаг.

Глава 13

За распахнутыми высокими окнами репетиционного зала моросил мелкий, липкий дождь, размывая контуры облетевших кленов во внутреннем дворе училища.

Внутри же воздух казался почти осязаемым, густым и душным. Здесь десятилетиями копился въедливый, специфический театральный дух: сухая пыль тяжелых бархатных кулис, терпкий, химозный запах дешевого лака для волос «Прелесть», запах канифоли, которой натирали подошвы балеток, и кислый пот десятка взвинченных до предела студентов. Старый «елочный» паркет, давно потерявший лаковое покрытие, жалобно и скрипуче взвизгивал под каждым шагом, отзываясь на малейшее движение. Вдоль дальней стены выстроились второкурсницы в черных трико: прижавшись к балетному станку, они наспех поправляли шпильки в растрепанных пучках и напряженно переглядывались. До распределения ролей на городской молодежный смотр оставалось меньше часа, и градус нервозности в помещении легко мог соревноваться с давлением в паровом котле.

Нико стоял посреди зала, удерживая перед грудью круглый бутафорский поднос из крашеной фанеры.

Контраст между тем, что происходило вокруг, и тем, чем закончилась эта ночь на загородной трассе, едва не вызывал у мага глухую усмешку. Меньше четырех часов назад он вжимал наемника в помятый колесный диск микроавтобуса, срывал с чужой плоти пси-амулеты Вадима и вгонял тонны искореженного свинца и стали в сингулярность раскаленного вакуума. Его ноздри все еще помнили терпкий, кислотный привкус тухлого озона и гари.

А сейчас юноша изображал слугу в классической итальянской комедии масок, стараясь не раздавить хлипкое деревянное блюдо пальцами, способными ломать бронированные пластины.

— Осеев! Ради всего святого, опусти плечи! — Аркадий Семенович Широков метался перед строем студентов, нервно подергивая концы широкого шелкового шарфа брусничного цвета. Педагог по сцендвижению был сегодня похож на взвинченную цаплю: узкие трикотажные брюки подчеркивали чрезмерную сухопарость ног, а в залысинах на висках блестели капли пота. — Ты несешь поднос так, будто там лежит отрубленная голова твоего кровного врага! Где легкость в коленях? Где лукавство плебейского ума, где полет комедии дель арте?! Ты же слуга! Ловкий, вертлявый, голодный пройдоха! А в тебе сейчас столько тяжести, будто ты только что лично зарыл взвод солдат на полковом кладбище!

— Пытаюсь прочувствовать классовую ненависть к господину, Аркадий Семенович, — ровным тоном отозвался Нико, чуть смещая центр тяжести и удерживая поднос на кончиках трех пальцев.