Пару грамм — душа - Сим Симович

— Не надо ее чувствовать, ее надо играть! — взвизгнул Широков, картинно всплеснув руками с длинными тонкими пальцами. — Легче, Нико, легче! Шаг с носка, бедро расслаблено, поклон с полуоборота! Посмотри на своего товарища! Вот где порыв, вот где внутренняя трагедия угнетенного сословия!

«Товарищ» стоял у картонной ширмы, изображавшей фасад венецианского трактира, и представлял собой зрелище поистине душераздирающее.

Костя явился на репетицию в своем неизменном, свисающем почти до колен болотном свитере, на переносице сиротливо держались очки, перемотанные синей изолентой, а под левым глазом наливался всеми оттенками спелой сливы грандиозный, выпуклый фингал. Рассеченная накануне бровь была неровно стянута белым аптечным пластырем, из-под которого виднелась бурая корка запекшейся крови.

Почувствовав внимание мэтра, будущий режиссер мгновенно выпрямился, поправил сползающую оправу и трагически выкатил вперед челюсть:

— Аркадий Семенович, вы совершенно напрасно требуете от Осеева мещанского порхания! — патетически провозгласил Костя, взмахнув засаленным блокнотом. — Гольдони в двадцать первом веке не может быть просто водевилем про жареную куропатку и чаевые! Это пошлость! Слуга — это персонификация экзистенциального ужаса перед грядущей энтропией! Поднос в его руках — не посуда, это метафора крышки гроба, на которой общество потребления несет свои последние иллюзии! Мы должны ломать форму! Ритм должен быть рваным, агонизирующим, как пульс умирающего титана!

В зале повисла звенящая, неловкая тишина. Девчонки у станка прыснули в кулаки, а Широков медленно, с пугающей театральной грацией замер на одной ноге. Лицо преподавателя начало медленно наливаться нездоровым багровым румянцем, поднимавшимся от шелкового шарфа к корням поредевших волос.

— Метафора… чего? — раздельно, зловещим шепотом переспросил Аркадий Семенович.

— Энтропии, — уверенно повторил Костя, не заметив опасности. — Я набросал режиссерскую экспликацию к смотру. Нико должен выходить не с улыбкой, а под скрежет ржавого железа, босиком, с перебинтованными кистями…

— Вон, — тихо уронил Широков.

— Что?..

— Вон отсюда, Птицын! — взорвался педагог, сорвав с шеи шарф и яростно хлестнув им по воздуху. — Вон из зала! Вон из училища! Ты посмотри на свою физиономию, режиссер недоделанный! Ты в зеркало сегодня заглядывал?! Я тридцать лет выпускаю артистов на сцену, но такого бандитского притона на репетициях классического репертуара не потерплю! Вы думаете, дирекция не в курсе ваших ночных похождений возле котельной?! До меня уже дошли слухи! Сломанные челюсти, разбитые бутылки, потасовки с городскими отморозками за гаражами!

Широков сделал два быстрых, шипящих шага в сторону оцепеневшего Кости, тыча в него сухим пальцем:

— Петр Сергеевич в реанимации с обширным инфарктом, здание собираются сносить под чертову коммерческую застройку, комиссия из министерства сидит на чемоданах, а студенты второго курса устраивают гладиаторские бои в спальных районах! Да я вас обоих к вечеру представлю на отчисление с волчьим билетом! Без права восстановления! Марш отсюда, пока я лично не вызвал охрану!

Костя судорожно сглотнул, прижав блокнот к груди, и растерянно посмотрел на соседа.

Нико понял, что градус истерики преподавателя преодолел черту, за которой обычные студенческие оправдания уже не работают. Потерять статус студента прямо сейчас означало лишиться общаги, привычного прикрытия и привлечь к себе лишнее внимание местных органов раньше, чем удастся добраться до филиала «Апекса».

Архимаг сделал плавный, абсолютно неслышный шаг вперед.

Тончайшая воздушная подушка под подошвами кед погасила привычный скрип рассохшихся половиц. Нико не стал повышать голос или спорить. Он мягко развернул плечи, перехватил фанерный поднос левой рукой, заведя правое запястье за спину, и скользнул в полупоклон.

Движение вышло настолько выверенным, текучим и неестественно точным, словно в теле юноши не было суставов — лишь упругие стальные пружины. Направляя потоки воздуха вдоль лопаток, Нико сымитировал идеальный, математически безупречный поклон флорентийского придворного слуги шестнадцатого века, зафиксировав наклон корпуса ровно на сорок пять градусов. Бутафорское блюдо замерло в воздухе параллельно полу без малейшего колебания, будто лежало на мраморном столе.

Широков осекся на полуслове. Крик застрял у него в гортани, глаза педагога округлились, а рука с зажатым шарфом так и осталась висеть в воздухе.

Взгляд мастера сцендвижения, наметанный на тысячи чужих ошибок, не мог не оценить чудовищную сложность этой связки: такое распределение веса при расслабленных икроножных мышцах было доступно разве что премьерам Мариинского театра после пятнадцати лет ежедневной муштры.

— Прошу прощения за пылкость Константина, Аркадий Семенович, — не поднимая головы, негромко и бархатно произнес Нико. — Он слишком буквально воспринял ваши слова о поиске внутреннего конфликта персонажа. Синяк — досадная случайность на темной лестнице, не более. Мы исправим подачу. Слуга будет легким. Обещаю.

Педагог несколько секунд тяжело дышал через нос, пытаясь вернуть утраченное душевное равновесие. Пальцы мужчины судорожно сжали шелковую ткань, затем он медленно выдохнул, оправил жилетку и смерил рыжего студента сложным, подозрительным взглядом:

— Центровка… Боже мой, какая идеальная центровка поясничного отдела… Где ты это взял, Осеев? Тебя словно подменили за эти выходные.

Широков нервно дернул щекой, махнул рукой в сторону кулис и отвернулся к зеркалам:

— Перерыв пятнадцать минут. Птицын — приложи к глазу что-нибудь холодное и не попадайся мне на глаза в этом нелепом рубище. Осеев — закрепи связку в ногах. Если на контрольном прогоне собьешь дыхание, лично вышвырну со смотра. Все, свободны.

Студенты облегченно выдохнули. Девушки у станка зашептались, торопливо обуваясь в уличную обувь и направляясь к выходу в коридор, чтобы успеть покурить на пожарной лестнице до звонка.

Костя, понурив голову и шмыгая носом, поплелся в сторону буфета на поиски льда.

Нико положил фанерный поднос на подоконник, стянул кепку, пригладив влажные от духоты рыжие волосы, и вышел в полутемный коридор второго этажа. Здесь пахло сыростью, старыми обоями и заваренным в учительской чаем. Вдоль стен выстроились гипсовые бюсты античных драматургов, исписанные мелким студенческим почерком, а под потолком тускло мигала длинная люминесцентная лампа, роняя холодный свет на потертый коричневый линолеум.

— Далеко собрался, герой подпольного партера? — раздался тихий, насмешливый, но напряженный голос из-за массивной колонны у запасного выхода.

Нико обернулся.

У окна, прислонившись бедром к широкому деревянному подоконнику, стояла Марина. Девушка уже успела переодеться после утренней лекции по истории искусств: на ней был теплый шерстяной кардиган крупной вязки цвета топленого молока, темные джинсы и мягкие замшевые ботильоны. Густые каштановые волосы падали на плечи тяжелыми волнами, а в руках она