Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

Сырой холод тут же забрался под рубаху, но я этого почти не заметил. Мои мысли были заняты другим. Я прокручивал в голове схему предстоящего боя, как шахматную партию, где вместо фигур — тонны дерева, железа и живой плоти.

Задача казалась простой только на бумаге: разогнаться, ударить, порвать. Но как инженер я знал — дьявол кроется в деталях.

Угол атаки. Если ударим слишком остро — цепь соскользнет и не лопнет, а мы потеряем инерцию. Если ударим под прямым углом — удар может быть такой силы, что лопнут не звенья цепи, а шпангоуты нашей баржи, и мы пойдем на дно вместе с врагом.

А еще машина. Выдержит ли главный вал резкую остановку колес при ударе? Не срежет ли шпонки на кривошипах? Не лопнут ли паропроводы от гидроудара, когда баржа врежется в препятствие?

Слишком много «если».

— Не спится, Мирон Игнатьич?

Из тумана вынырнула фигура Серапиона. Десятник проверял посты. Он был в полной боевой выкладке: старый, но начищенный до блеска кольчужный доспех, шлем-шишак на сгибе локтя, тяжелый топор за поясом.

— Не спится, — кивнул я. — Людей проверил?

— Готовы, — Серапион подошел к борту, вглядываясь в серую мглу. — Боятся, конечно. Кто говорит — сгорим заживо, кто — утонем. Но назад никто не просится. Голод — он, знаешь ли, храбрости добавляет. Когда кишки к хребту прилипают, умирать не так страшно. Лишь бы быстро.

— Быстро не обещаю, — буркнул я. — Но громко будет точно.

— Это хорошо, — серьезно кивнул десятник. — Громко — это хорошо. Авиновские наемники привыкли к тихой резне. К стреле из кустов. А к грохоту они не привыкшие. Испуг — он половина победы.

Я посмотрел на нос баржи. Там, укрытый брезентом, лежал наш главный аргумент. Таран.

Мы не просто оковали нос железом. Мы превратили его в клиновидный молот. Под обшивкой я велел заложить дополнительные дубовые бревна, создав жесткий силовой треугольник, упирающийся в кильсон. Вся энергия удара должна была уйти в этот узел, распределиться по корпусу, не ломая его. Это была конструкция ледокола, адаптированная для средневековой войны.

— Поднимай людей, — сказал я, глядя на восток. Небо там, за стеной леса, начало наливаться едва заметной синевой. — Через час рассвет. Туман продержится еще часа два, пока солнце не прогреет воздух. Это наше время.

— Добро, — Серапион надел шлем. Лицо его стало жестким, каменным. — С Богом, Мирон.

— С физикой, Серапион. С физикой.

Запуск прошел в пугающей тишине.

Обычно мы шумели. Лязгали заслонками, перекрикивались, Кузьма материл горячие гайки. Но сейчас каждый звук казался выстрелом.

Кузьма, проснувшийся мгновенно, работал как призрак. Он открывал поддувало плавно, чтобы не скрипнула петля. Уголь закладывал руками (в толстых рукавицах), а не лопатой, чтобы не звякнуть о металл топки.

Огонь, получив свежую порцию пищи, загудел.

— Тихо, — шептал я в люк, глядя на манометр. — Не давай реветь. Тягу на минимум. Нам нужно поднять давление, но не выдать себя дымом раньше времени.

Мы использовали «бездымный» режим, который я изобрел накануне. Суть была проста: перед боем мы заложили в топку слой древесного угля — он горит жарко, но почти без дыма, в отличие от недожженного березового, который мы использовали на испытаниях. Это давало нам шанс подойти незамеченными на расстояние прямого выстрела.

Стрелка манометра медленно, лениво поползла вверх.

Две атмосферы. Две с половиной.

Вода в котлах кипела, но мы не стравливали пар через клапан. Мы копили его, зажав пружину клапана дополнительным клином. Это было смертельно опасно — котлы превращались в бомбы замедленного действия, но характерный свист клапана выдал бы нас за версту. Я смотрел на подрагивающую стрелку и молился прочности старой меди.

— Отваливаем, — скомандовал я шепотом в переговорную трубу, которая теперь вела в рубку к Анфиму.

Швартовы отдали без всплеска.

— Самый малый, — показал я Кузьме на пальцах.

Он чуть приоткрыл главный вентиль. Пар сипнул в цилиндры.

ЧУХ…

Пауза. Баржа качнулась, скрипнув уключинами.

ЧУХ…

Колеса сделали оборот. Лопасти вошли в воду мягко, почти беззвучно. Мы медленно, как огромная черная рептилия, отползли от берега и растворились в тумане.

Мир исчез.

Осталась только серая пелена вокруг, влажные доски палубы под ногами и ритмичное, глухое сердцебиение машины где-то внизу.

Видимость — метров двадцать, не больше. Я стоял в рубке, вцепившись в поручень, и до боли в глазах всматривался в муть перед носом. Навигация в таких условиях — это рулетка. Одно неверное движение руля — и мы вылетим на мель, сядем брюхом на песок, и тогда нас расстреляют как в тире.

Спасало знание реки. Я изучил лоцию (точнее, то, что мне нарисовали местные рыбаки на бересте) до дыр.

— Левее держи, — шептал я Анфиму, стоявшему рядом с побелевшим лицом. — Тут коса должна быть подводная. Слушай воду. Если зашумит перекат — крути право на борт, не жди команды.

— Слушаю, Мирон, — сипел рулевой. — Только кроме сердца своего ничего не слышу. Грохочет, зараза, громче машины.

Мы шли так минут двадцать. Время растянулось в бесконечную резину. Каждая секунда ожидания удара о дно или окрика дозорного выматывала больше, чем день работы с кувалдой. Люди на палубе сидели, вжавшись в доски, укрывшись щитами, боясь дышать.

По моим расчетам, мы подходили к «горлу» Долгого Плеса.

Здесь река сужалась, зажатая каменистыми грядами. Течение ускорялось. Именно здесь они и поставили заслон.

— Запах, — вдруг сказал Никифор, лежавший на крыше рубки впередсмотрящим. — Дымком тянет. Не нашим.

Я принюхался. В сыром, холодном воздухе действительно витал слабый, едва уловимый запах горящей смолы. Факелы.

— Близко, — констатировал я, чувствуя, как холодок пробегает по позвоночнику. — Кузьма! Готовность номер один. Руку на сифон. Как гаркну — открывай на полную. Плевать на котлы.

— Готов, — донеслось глухое из трюма.

Вдруг туман перед нами дрогнул.

Сначала появилось неясное, размытое пятно света. Желтое, мутное, как больной глаз. Оно висело в воздухе метрах в трех над водой.

Факел на мачте.

А потом проступили очертания.

Они стояли треугольником, перекрывая фарватер.

Два тяжелых грузовых струга, переоборудованных в плавучие крепости, были пришвартованы у самых берегов, упираясь бортами в грунт. Их палубы были закрыты дощатыми щитами, из-за которых торчали головы лучников. А между ними, ровно посередине реки, стоял третий корабль.

Флагман. Более высокий, с боевой башней на корме.

И между ними, провисая черной змеей над черной