Погоня за судьбой - Ди

— Дом кирпичный? Номер два по Морской улице?

Я кивнула, и что-то сверкнуло в его глазах. Теперь я для него была не просто чужой, но объектом, привязанным к известной точке на карте. Он нахмурился, ствол его ушёл чуть в сторону, нацелившись в пустоту за моей спиной, но расслабленность его была показной, театральной.

— А где этот… охотник? Давно его что-то не видать.

Охотник? Наверное, он имел в виду отца девочки, того самого, который «сказал, что скоро вернётся». Я замешкалась на долю секунды — и этого было достаточно. Его лицо расплылось в ухмылке — не добродушной, а торжествующей. Он всё понял.

— Значит, ты его не встречала. И дома его, стало быть, нет.

Секунду спустя он повесил оружие на плечо, деловито, поступью хозяина подошёл вплотную и поставил ведро на грунт. Взгляд снова скользнул по мне — и теперь это был взгляд оценщика, составляющего опись имущества. Дом. Запасы. Ребёнок. И женщина с механической рукой, которая может работать или…

— Я набрела на их дом, — сказала я, — и там была девочка.

— Ага, ясно, ясно. — Поплевав на руки, он взялся за ручку барабана. — Ну, иди. Она, наверное, по тебе уже соскучилась.

Фраза прозвучала, словно указание: «Иди и жди. Я теперь знаю, где ты, и знаю, что вы с девчонкой одни».

— Да, я пойду. А вы будьте аккуратнее. — Я указала рукой в сторону поля, где поодаль поверх высокой травы качались на шарнирах две головы. — Вон та парочка, кажется, идёт сюда.

— Зоркий глаз, — усмехнулся мужчина и приналёг на рукоятку. — За меня не беспокойся, у меня патронов хватит на всех…

Обратный путь я проделала в напряжённом ожидании выстрела в спину, но его не последовало. Наконец, крыльцо. Я уже занесла руку, чтобы постучать — и дверь сама распахнулась, а я чуть не влетела внутрь. Алиса впустила меня и тут же заперла дом.

Через минуту она жадно упивалась прохладной водой, а я разогревала кастрюлю на электроплитке. Нужно было помыться — и отмыть девочку, которая, судя по всему, не видела мыла уже как минимум неделю…

* * *

Мы привели себя в порядок с почти религиозным тщанием. Теперь, чистые и пропахшие мылом, мы сидели на заправленной кровати на втором этаже. Банный халат был мягким, мокрые растрёпанные волосы тяжело ниспадали на плечи, а я расчёсывала русую шевелюру Алисы. Она говорила — негромко, задумчиво. Мне даже не нужно было ей отвечать. Она хотела, чтобы её просто кто-нибудь послушал — и я слушала.

… — Очень долго работала сирена. С самого утра и до вечера. Кто-то из соседей сел в машину и уехал, но некоторые остались дома. Когда сюда пришли первые больные, папа уже заколотил окна… Вообще-то, у нас давно стоят решётки на окнах, поэтому соседи решили, что у нас дома будет безопаснее.

— Да, твой папа, кажется, многое предусмотрел, — тихо согласилась я.

— Иногда чужие люди, которые ходили мимо, стучались в двери, кричали, — продолжала девочка. — Многие называли папу плохими словами и требовали их впустить. А папа не хотел никого впускать. Я спрашивала, почему, но он не сказал. А потом мы всё время жили вдвоём, и я скучала по маме. Рядом ещё оставались соседи. Дядя Джордж из дома напротив остался, но заболел. Он ничего не говорил. Просто… стучался в дверь…

— А где твоя мама? — вклинилась я в монолог.

— Она в больнице. — Спутанный клок волос под гребешком треснул, Алиса болезненно замерла, напряглась на секунду. — Когда всё началось, папа сказал, что я должна беречь дом, и поехал за ней, но туда его не пустили полицейские. Сказали, что в больницу свозят раненых, но там что-то случилось, и теперь она под оцеплением… Он вернулся домой, а потом поехал опять, а когда снова вернулся, был очень огорчён. Сказал, что маму куда-то увезли, но не сказали — куда. Никого не пускал в дом, даже сам не выходил. А потом, через много дней он сказал, что можно открывать дверь, но только хорошим людям — это третье правило… И он стал ходить на улицу. А хорошие люди были. Интересные, добрые. Двое — дядя и тётя, молодые. Был ещё одинокий священник и большая семья. Они все через некоторое время уходили — говорили, что пойдут домой или… туда, где безопасно. А мы с папой оставались.

— А твой отец… Он давно ушёл?

Алиса не ответила. Повисло тяжёлое молчание, и я стала заплетать косу — аккуратно, неспеша. Локоны ложились на спрятанные под банным халатом плечи. А ещё под ним были спрятаны ссадины и царапины, которые я видела, пока мыла ребёнка. Ими было покрыто почти всё тело — руки, бока, живот, бёдра и даже лицо. Она сама всё это делала с собой в течение времени, проведённого в полном одиночестве. Наверное, когда всё очень-очень плохо, физическая боль — единственный способ напомнить, что ты всё ещё жив. Что у тебя есть тело. Что есть контроль хоть над чем-то.

— Чем ты занимаешься здесь? — спросила я.

— Играю с игрушками, рисую. — Она пожала плечами. — Иногда читаю, слушаю радио. Моя комната наверху, я почти всё время там. Раньше, пока была вода, я поливала цветы.

— Говоришь, здесь работает радио? — задумчиво протянула я.

— Да, хотите включу?

— Конечно.

Алиса сорвалась с места и устремилась в коридор. Грохот шагов по лестнице, минута терпеливого ожидания — и вот она уже влетает обратно, сжимая в руках небольшой радиоприёмник. Включила его, нацепила на ухо «пуговицу» переводчика и принялась прокручивать диапазон частот. Затем сообщила:

— Вот здесь тётя что-то рассказывает, но я не понимаю, о чём она говорит, хотя перевод есть.

Шипение помех — словно где-то на берег накатывались холодные, пенные волны. И приёмник ожил. Женщина вещала глубоким, утробным голосом, растягивая слова, словно вкушая их:

… — готовы в невинности встретить нашего славного Короля… И эта готовность есть в нас. Она есть в ваших потаённых окнах. И вы осознаете — нужно понять это, сродниться с этой мыслью. Это потребует внимания к мелочам. Это потребует безгрешной жизни, это потребует эмоций и самоотверженности. Это потребует смерти — и только Бог сможет даровать это. Вы бессильны пойти против семени Господня… И таков путь сквозь Его великие коридоры — путь через коридоры к Его совершенству. Коридоры, через которые шли пророки, через которые проникали они, ведомые ури͐мом и тумми͐мом в это великое море тьмы…

Женщина сделала паузу, затем продолжила несколько изменившимся голосом — глухим, идущим будто со дна,