Реликварий - Александр Зимовец

— Эй! Сейчас не время для шуток! Ты где?!

Тишина. Тусклый свет светильников, которые здесь были уже не грибами и не кристаллами, а какими-то сложными на вид стеклянными приборами, отдаленно похожими на… песочные часы? Да, кажется, что-то там внутри пересыпалось, если приглядеться. Свет их был ровным и отливал пурпуром.

Герман преодолел еще несколько ступенек и оказался на лестничной площадке, где, казалось, стеллажи были более узкими, чем во всех залах выше, а книги на них… Герман никак не мог отделаться от мысли, что книги эти — бутафорские. Он подошел к одной из полок и раскрыл толстую книгу. Страницы ее были совершенно пусты.

В следующую секунду Герман отшатнулся к стене, потому что заметил краем глаза движение где-то сбоку. Он обернулся и увидел, что в нескольких шагах от него стоял мальчик лет семи, одетый в матросскую курточку. Мальчик не говорил ни слова, глядя на Германа с любопытством и легкой опаской.

— Кто ты? — спросил Герман. — Откуда ты здесь взялся?

— Я — это ты, — ответил мальчик. — Разве ты не помнишь?

Герман вздрогнул. Ему вдруг показалось… а точнее вспомнилось, что в самом деле у него в детстве была в точности такая же матросская рубашка, и даже, кажется, точно так же продранная на локте и заштопанная его ныне уж покойной мамой. Он посмотрел на мальчика, точно привидение увидал.

— Ну, а что такого? — спросил мальчик. — Каждый человек может иногда встретиться с самим собой. Вот только не всякому эта встреча будет приятной. Тебе, например, она неприятна, потому что ты смотришь сейчас на того, кем был раньше, и видишь, что стал хуже. Ты погряз в интригах, в обмане, в нечистоплотных отношениях со многими женщинами. Ты явился сюда с грабительскими целями. Разве не гадок ты нынешний сам себе? А ведь ты не был таким — ты был когда-то милым ребенком. Честным и непосредственным, как все дети. Куда все это делось? Куда исчез этот ребенок?

Тут до Германа начало доходить, что, пожалуй, он сам в семилетнем возрасте так не разговаривал. Да и никакие дети так не разговаривают. И, конечно же, незнакомец никак не мог был им самим. Вот только кем он был?

— Он пытается заморочить тебя, — долетели до Германа какие-то слова, произнесенные как будто громким шепотом в соседней комнате, за стеной. — Сопротивляйся ему. Я не могу… помочь тебе.

До Германа не сразу дошло, что это были слова Эона, но самого Эона он не видел рядом с собой.

— Перестань меня обманывать, дух! — проговорил Герман и шагнул к мальчику, призвав огненное лезвие. Оно получилось слабеньким, не впечатляющим. Всего лишь тонкая струйка огня, но ребенка должна была испугать и такая.

— Разве можно одолеть самого себя? — мальчик усмехнулся совершенно не по-детски, а затем, едва Герман замахнулся на него, исчез.

Герман огляделся по сторонам. Да, похоже, это место не менее опасно, чем обитель Лиа. Вот только опасности здесь подстерегают совсем иного рода. Ему подумалось даже на минутку, что стоило бы вернуться назад. Может быть, там Эон сможет снова нормально поговорить с ним? Перед своим исчезновением холодный дух явно хотел что-то сообщить ему. Что-то о том, кого именно они могут здесь встретить.

— Ничего не хочешь мне сказать? — раздался вдруг у него за спиной звонкий женский голос. Герман поспешно обернулся: за его спиной стояла Ариадна, одетая в черное с серебром платье, скромно сложив руки на груди.

— Ты не она! — проскрежетал сквозь стиснутые зубы Герман. — Убирайся из моей головы и не трогай ее!

— Отчего же? — спросила Ариадна. — Не потому ли, что ты чувствуешь себя передо мной виноватым? И есть, отчего чувствовать. Я погибла из-за тебя, а ты так быстро забыл об этом в объятьях другой… других… не противен ли ты сам себе?

— Не тебе судить меня, дух! — проговорил Герман с колотящимся сердцем. Он попытался призвать огненную силу, но обнаружил, что образ Ариадны в его душе совершенно не откликается на призыв. Похоже, тот, кто сейчас разговаривал с ним, каким-то образом сам достал из его души этот образ. От этой мысли Герману стало не по себе. Существо, с которым он разговаривал, кем бы оно ни было, сумело залезть прямо к нему в голову, достать из нее самые сокровенные мысли и образы. Но как? И для чего?

— А кому судить тебя? — проговорила, между тем, Ариадна, совершенно спокойным тоном. — Тебе самому? А не слишком ли снисходительный это будет суд? Не слишком ли большое преимущество будет в нем иметь адвокат по сравнению с прокурором?

— Уж во всяком случае, это не твое дело!

— Нет, вот тут ты ошибаешься. Это как раз мое дело, и я его доведу до конца. Покажу тебе все, а ты уж дальше сам решай, каково тебе будет с этим жить. Знаешь, почему я начала именно с твоего детства?

Герман молчал.

— Я специально показала тебе, каким ты был в прошлом, — продолжала Ариадна. Она подошла к одному из стеллажей, сдвинула лежащие на нем книги чуть в сторону и уселась на пыльную полку, совершенно не обращая внимания на то, что испачкает пылью платье.

— Зачем? — спросил Герман.

— Чтобы ты сравнил это со своим настоящим. И с будущим. Хочешь, я покажу твое будущее?

— Никто не знает будущего, — Герман помотал головой.

— Напрасно ты так думаешь, — она улыбнулась усталой, очень невеселой улыбкой. — Вот, например, ваш правитель… он кое-что знает о времени и мог бы тебе рассказать, если бы вы с ним были знакомы покороче.

— Не имел такого удовольствия, — ответил Герман.

— Оно у тебя еще будет, — ответила Ариадна. — Вот только боюсь, что в действительности это не доставит удовольствия ни тебе, ни ему. Знаешь, что ты такое?

— Что же?

— Спичка. Вот такая, — в руках Ариадны прямо из ниоткуда возник коробок спичек. Она достала одну из них, чиркнула, голова спички вспыхнула, и Ариадна выставила горящую спичку перед собой.

— Спичка сама по себе не так уж разрушительна, — проговорила она, пока спичка горела. — Но если бросить ее в нужное время в нужном месте… У вас, кажется, есть поговорка «от копеечной свечи Москва сгорела»… так?

— Я не понимаю всей этой философии, — Герман развел руками. Его стало уже все это раздражать. — Чего ты хочешь от меня?

— А почему ты решил, что я от тебя чего-то хочу? Вопрос не в том, чего хочу я. Вопрос в том, чего хочешь ты. Давай-ка я покажу тебе еще кое-что, может быть, тогда ты поймешь