Шеф Хаоса. Книга 2 - Юрий Розин

Финны — трое. Все биоманты пятого уровня. Приехали из Хельсинки, специально чтобы поговорить с Олегом. Он три дня показывал им свои наработки по ускоренному выращиванию и выведению новых сортов. Они уехали с семенами и вернулись полмесяца назад, сказав, что остаются в Москве для продолжения обменя опытом, с благодарностью и ящиком финской салаки, засоленной по рецепту, которому, по их словам, было четыреста лет.

Старший — Тапани, — увидев «полуночники» на столах, подошёл к одному, склонился, закрыл глаза. Постоял так секунд десять. Выпрямился. Нашёл взглядом Олега через зал и сказал что-то по-фински. Олег не знал финского. Но по интонации было понятно.

Давид и его команда из Тель-Авива. Давид был Сигиллистом шестого уровня. Мы познакомились через Грачёва. Он прилетел в Москву на военно-транспортном самолёте — последнем, который смог преодолеть аномальные зоны над Турцией.

Давид вошёл, обвёл зал взглядом — быстрым, профессиональным, выхватывающим входы, выходы, углы обзора. Старая привычка, которую никакая магия не вытравит. Потом его взгляд остановился на столах, на свечах, на цветах, на белых скатертях. Что-то дрогнуло в его лице — быстро, на секунду. Он сжал челюсть и пошёл к столу, но на полпути остановился, сделал крюк, подойдя ко мне вплотную, произнес негромко:

— Шабат давно кончился для всех нас, но это… — Он кивнул на зал. — Это ближе всего.

Я кивнул. Что тут скажешь.

Линь — китаянка, с сопровждением из двух Гемомантов пятого уровня в роли сопровождения и охраны. В простом чёрном платье и кроссовках, маленькая, худая, с лицом, на котором не задерживалось ни одно выражение дольше секунды. Шестой уровень, школа Лакуны, как Лиза. Они обнялись — коротко, крепко, как обнимаются люди, между которыми нет слов, но есть общий опыт, который заменяет тысячу слов.

Большинство из них были Отголосками, и все либо жили в Москве уже в момент начала Века Крови, либо перебрались сюда по тем или иным причинам. В списке причин у многих значился мой ресторан.

Русские тоже подтягивались группами и поодиночке. Знакомые лица, привычные голоса. Сигиллисты, Элементалисты, Менталисты. Мир перемешал все карты, и за одним столом теперь сидели бывший профессор МГУ и бывший автослесарь из Бирюлёво, объединённые клокочущей в крови маной и пониманием того, что старые иерархии больше не работают.

Ближе к восьми в жилую зону вошел Костров.

Пятый уровень, элементалист, специализирующийся на магии льда. Бывший следователь из Следственного комитета, а ныне — один из самых результативных одиночек московского анклава. Результативных — потому что умных. И потому что чужими руками.

Три месяца назад он пришёл ко мне с информацией об аномалии в Тушино — якобы там сформировался двойной Орб, редкость, за которую любой маг отдал бы левую руку. Мы пошли вчетвером: я, Витька, Олег и Надя.

Информация оказалась точной. Только Костров забыл упомянуть, что одним из периметров был так называемый «тяни-толкай». Грубо говоря это была зона, для прохождения себя требующая принесения обильной жертвы кровью.

Идея Кострова была простая: мы делаем работу, его люди безопасно проходят тяни-толкай, забирают Орб. А нас — как повезёт.

Повезло нам. Не повезло его людям.

Одного Витька уронил с третьего этажа (тогда это еще было серьезно), второго Олег спеленал лозами и оставил висеть на фонаре до утра. Вот только Надя едва не погибла в тяни-толкае, мы чудом вытащили ее и потом она несколько дней находилась на грани смерти.

Костров в том бою не участвовал — он вообще не любил участвовать лично. Пришёл потом, посмотрел на результат, сказал: «Недоразумение». Улыбнулся.

Я не стал его убивать. Потому что он был полезен: его информационная сеть покрывала половину Москвы. Но я сказал ему: «Ещё раз — и разговора не будет». Он кивнул. И с тех пор информацию давал чистую.

Но я помнил. И Витька помнил. И каждый раз, когда Костров появлялся в ресторане, Витька вставал из-за стола и уходил в другую комнату. Не потому что боялся сорваться — потому что знал, что сорвётся.

Я видел, как он заметил Кострова. Как побелели костяшки на руке, сжавшей бокал. Как Олег рядом чуть подался вперёд — готовый, если что, остановить.

Надя, скользившая между столами, на секунду замерла, почувствовав волну. Потом продолжила идти. Но маршрут изменила — прошла мимо Витьки, коснулась его плеча. Легко. На ходу.

Костров подошёл к стойке. Невысокий, сухой, аккуратный — костюм, причёска, ровная осанка. Лицо — приятное, открытое, из тех, которым доверяешь с первого взгляда. Он это знал и этим пользовался.

— Красиво, — сказал он, оглядев зал. — Свечи, цветы. Прямо конец света с человеческим лицом.

— Рад, что пришёл, — ответил я. Ровно. Без интонации.

— А я мог не прийти?

— Мог. Приглашение — не приказ.

— Ну да, ну да. — Он улыбнулся, и я снова заметил это: улыбка, которая ничего не стоила. Он улыбался, как другие моргают — рефлекс, не эмоция. — Приглашение от человека, с которым половина зала советуется перед завтраком. Попробуй откажи.

Я промолчал. Достал из Лакуны бокал, налил воды, поставил перед ним. Стекло звякнуло о стойку. Костров посмотрел на бокал. Потом на меня.

— Не вино?

— Вода. Нормальная вода. Без ничего.

Пауза.

— Какой ты стал серьёзный, Серёжа, — сказал он. Чуть тише. Чуть мягче. Тон, который я уже знал — проверочный. Куда ткнуть, чтобы увидеть, дрогнет ли? — Вода в стакане и взгляд гробовщика. Тушино так тебя изменило?

Я положил руки на стойку. Медленно. Сознательно не сжимая кулаков. Потому что если бы сжал — разговор пошёл бы в другую сторону, и я это знал, и он это знал, и Витька через весь зал это знал.

— Дима, — сказал я.

Что-то в моём голосе заставило его перестать улыбаться. Не сразу. Улыбка уходила медленно, как вода из раковины, — сначала истончилась, потом дрогнула в уголках, потом пропала.

— Сегодня — тридцатое ноября, — продолжил я. — Завтра начнётся кое-что, после чего никому из нас не будет дела до старых счётов. Ни мне. Ни тебе. Ни Витьке, который сейчас смотрит на тебя и думает о сворачивании шеи. Поэтому я предлагаю тебе сесть, поужинать, послушать то, что я скажу после ужина. А Тушино…

Я помолчал. Посмотрел ему в глаза.

— … Тушино — от нас никуда не денется. Ни от тебя. Ни от меня. Но сегодня — не про Тушино. Мы оба это понимаем.

Костров смотрел на меня. Три секунды. Пять. Семь. Глаза — светло-серые, холодные, привыкшие считывать людей быстрее, чем те успевали заговорить. Он считывал меня сейчас